Изобильная земля

Наши дрозды стали совсем взрослыми птицами, их было два самца и одна самочка. Поселившись на своей полочке, на которой они жили едва оперившимися птенцами, они вылетали оттуда на волю в поисках будущего супруга или супруги. Даже в пору гнездования трое наших друзей каждый день прилетали на старое место, чтобы погреться на солнышке и поклевать зерен из мисочки, которая их там ждала. А когда уже их потомство слетело с гнезда, то и это новое поколение обосновалось на той же полочке, где всем хватало места, корма и солнечного света. Целая стайка глазастых птичек будила меня на заре, барабаня клювами в окно, чтобы я поскорее наполнил их мисочку. Разве мог я обмануть их ожидания!

Единственная серьезная драка случилась у медвежат, когда Дасти захотела отнять у Скреча кладку куропаточьих яиц, которую тот обнаружил в зарослях люпина на дальнем краю верхнего луга. Пока драчуны награждали друг друга тумаками и укусами, Расти съел яички вместе со скорлупой, я даже не успел вмешаться. После пятиминутной потасовки бойцы отряхнулись и принялись зализывать друг другу раны с таким выражением, точно спрашивая при этом: «Не знаешь ли ты, из-за чего мы передрались?» А мы с Расти сидели посреди луга, дожидаясь, когда можно будет продолжить прерванную прогулку.

Однако медведи упорно продолжали разорять гнезда, и этот грабеж стал для нас яблоком раздора. Чтобы внушить медведям, что все без исключения птицы и гнезда неприкосновенны, я подводил их по очереди к разным гнездам и втолковывал им, как мог, что это — запретная территория. Они ни разу не разорили гнезда, на которое было объявлено табу, но умели находить другие, которых я не знал. Некоторым вещам они выучились шутя. Взять, к примеру, дроздов. В доказательство своей воспитанности и благонравия медведи никогда не трогали даже чужих дроздов. А ведь остальных птиц, кроме тех видов, которые клевали их в детстве, они гоняли. Почему они упрямо продолжали разорять гнезда и ни за что не хотели бросить этой скверной привычки, хорошо зная, как я к ней отношусь, этого я и по сей день не могу объяснить.

В то лето, на втором году жизни, определились отношения медведей с другими животными. Проголодавшись, они втроем отнимали добычу у волков, койотов, пум и у других барибалов, за исключением самок с детенышами. Они вынюхивали тайники, в которые наш дальний сосед, старый медведь-гризли, запрятывал про запас какую-нибудь падаль, но немедленно улепетывали, побросав недоеденные куски, стоило показаться хозяину. Это был сердитый, неуживчивый старик, чей суровый нрав внушал невольное почтение. Должно быть, это было очень интересно — стащить кусок из-под носа невозмутимого маститого старца, тем более что, кроме троих озорников, ни один из обитателей леса не смел нарушить границы его владений. Мои годовики иногда вместе с ним купались и плавали в озере, и никакой особенной вражды между двумя разными видами не было заметно. Дасти доверчиво относилась ко всем животным, обитавшим по соседству, и готова была на брюхе ползать, выказывая дружеские чувства к лисам, куницам и енотам, но все ее попытки неизменно наталкивались на досадное недоверие с их стороны. Расти никогда не пытался стращать и запугивать других зверей. Для годовика он был чересчур серьезен, словно чувствовал, что на нем лежит большая ответственность. Не поддаваясь естественному для его возраста соблазну покатать любой подвернувшийся предмет, который можно катить, он выполнял обязанности часового или просто садился подле меня и наблюдал, как забавляются Дасти и Скреч. Зато Скреч был прирожденный озорник, при всяком удобном случае он изображал из себя отчаянного забияку и пугал доверчивых дурачков; но стоило только кому-нибудь из наших соседей — рыси, койоту или росомахе — его раскусить, как он удирал от них, кашляя на бегу, рыча и скаля зубы, и взбирался на ближайшую высокую сосну.

Как-то раз мы только что расположились в черничнике, как вдруг откуда ни возьмись появился чужой годовалый медведь. Это был настоящий крепыш, но видя, что Расти спокойно отнесся к его появлению и не начал злобно лязгать зубами, я решил не вмешиваться и посмотреть, что будет дальше. Пришелец принялся подталкивать моих медведей, валялся по земле, скулил, урчал, но, как ни лез из кожи, никак не мог расшевелить Расти, Дасти и Скреча, они остались равнодушны ко всем его выходкам. Со скучающим видом они глядели на проделки этого простачка и зевали, точно подростки во время церковной службы. Наконец Расти поднялся, повернул нос в сторону дома, что служило для всех нас знаком следовать за ним, и повел нас назад, не дав закончить кормежку. Чужой медведь шел за мной по пятам, пока мы не приблизились ярдов на сто к нашему дому; тут Расти остановился, обернулся назад и бросил на пришельца такой выразительный взгляд, что тот сразу понял намек хозяина и дунул прочь во все лопатки. Когда я в последний раз обернулся посмотреть ему вслед, он все еще улепетывал галопом, вздымая на скаку тучи мелких камешков.

Была у медведей привычка ввязываться в различные истории, которые заведомо не могли для них кончиться добром, и зачастую они совали свой нос туда, где наверняка можно было ожидать неприятных сюрпризов. Они никак не могли взять в толк, что дикобраза никакими уловками не перехитришь, и все снова и снова пытались отыграться за прежние неудачи. И только одно животное из наших соседей сумело убедить медведей в их окончательном и бесповоротном поражении — это был скунс. Да еще старый одинокий горный баран, живший среди голых скал выше верхнего луга, он отличался такой осторожностью, что, несмотря на все старания, им так и не удалось ни разу незаметно к нему приблизиться. В остальных баранах медведи не нашли достойных противников, при виде медведей у этих животных начисто пропадало чувство юмора. Жил еще поблизости трехпалый полярный дятел, который часами долбил сухое дерево на другом берегу Отет-Крика. Медведи терпеть не могли этого однообразного стука и, словно находясь под каким-то бесовским наваждением, они снова и снова переплывали речку, всякий раз забывая о том, что, намокнув после купания, все равно не смогут взобраться на гладкий облезлый ствол. Поэтому им так и не удалось исполнить свое намерение и прогнать дятла.

В отличие от других медведей эти трое обожали ласкаться и обниматься. Например, они любили, когда я брал их за морду и встряхивал, этот жест заменял нам рукопожатие. Одна беда, что радостные приветствия должны были в их понимании сопровождаться соответствующими любезностями с их стороны. Я уже не в состоянии был бороться и боксировать с медведями и вообще разделять их бурные игры, потому что я давно уже был им не пара по весовой категории. А рисковать травмой в условиях, когда раньше осени ждать помощи было неоткуда, было чересчур опасно.

Дверь нашей хижины запиралась на деревянную щеколду, которая входила в скобу, приделанную к косяку. Изнутри и снаружи дверь открывалась при помощи круглого деревянного рычага. Однажды мне пришло в голову, что если я научу медведей обращаться со щеколдой, мне уже не придется так часто из-за них вскакивать. На глазах у Дасти и Скреча я показал Расти, как открывается дверь изнутри и снаружи. Он чуть ли не с первого раза выучился открывать щеколду, хватая рычаг зубами. Двое других тут же переняли у него это умение. С тех пор они стали ходить в дверь самостоятельно, но, сколько я ни старался, мне так и не удалось приучить их хотя бы затворять ее за собою, не говоря уже о том, чтобы запирать на щеколду.

Прошел июль, а от Ларча не было ни слуху, ни духу; как видно, он не мог вырваться с работы. По счастью, я исхитрился отвести часть Отет-Крика в другое русло и мог теперь перекопать его обнажившееся дно до скального ложа и тем самым пропустить через решето гораздо большее количество песка и ила. За месяц я намыл столько золота, что мог купить припасов на два года. Отец Ларча советовал мне это с самого начала, но я подумал тогда, что такая работа не по плечу одному человеку; на деле оказалось, что с ней вполне можно справиться.

Первого августа к нам прилетел гидроплан; сделав круг над хижиной, он опустился на озеро и подплыл к берегу. Хозяином самолета был Дэн Йегер; он обслуживал дальние лесные трассы. Мы познакомились два года тому назад, когда я мыл золото на притоках Льярда в Северо-Западных территориях Канады.

—Слыхал я про тебя, Боб, что ты завел у себя целое стадо медведей, — сказал мне пилот, когда я помогал ему закреплять стропами самолет, чтобы его не снесло случайным порывом ветра.

— Значит, ты побывал в Топли-Лендинге? А какими судьбами тебя сюда занесло, Дэн?

— Вожу комиссию. В парламенте идут жаркие споры о том, быть ли тут охотничьему заказнику или провинциальному парку.

— Надо же! Только бы не передумали!

— Согласен. Но оппозиция крепнет день ото дня. Они говорят, что если здесь устроить парк, его все равно никто не будет посещать. А сейчас, мол, эта территория используется гораздо лучше благодаря трапперству, добыче полезных ископаемых и лесозаготовкам.

— А умные головы в правительстве слушают и верят этой ерунде!

— Они всегда верят тому, чему им прикажет верить самое мощное лобби, не заботясь о том, что было бы в конечном счете полезнее для страны.

Тут вдруг медведи решили к нам присоединиться и вышли на берег озера. Ощетинив шерсть от носа до хвоста, они медленно и осторожно обошли вокруг Дэна на четвереньках, внимательно его обнюхивая, а потом, к его ужасу, встали на задние лапы и принялись изучать его фуражку, затылок и плечи. Уверившись наконец, что его можно считать за друга, они поплелись обследовать самолет.

— Уж я-то знаю, как заводить дружбу с медведями! — сказал Дэн, пошарил в кабине самолета и вытащил оттуда кулек с карамельками. У меня сердце сжалось, но было уже поздно. Этого невинного жеста я больше всего и боялся. Медведь никогда не забывает предательства и никогда не забывает сладкого угощения. С этого дня мои медвежата будут приставать ко всем без разбору, ожидая в награду конфетку. И все будет хорошо, пока они не нарвутся на негодяя, который в каждом медведе видит только шкуру для украшения своего жилья.

Мне все время казалось, что Дэн прилетел, чтобы сообщить мне что-то важное, но почему-то не решается; поэтому я уговорил его заночевать в моей хижине. Медведи не отходили от него ни на шаг, но в доме они привыкли вести себя благовоспитанно и никому не мешать.

— Как дела в Топли-Лендинге? — спросил я у Дэна, когда мы сели пить кофе с лепешками.

— Да вот из-за этого-то я и хотел тебя повидать, Боб. У Ларча А-Тас-Ка-Нея неприятности. Он горячо отстаивал будущий парк. И лесопромышленная компания его уволила. Охотники и трапперы хотят выжить его из здешних мест. На рудниках он тоже занесен в черные списки. Сейчас он уехал в Викторию, встречается и беседует с членами парламента, чтобы обеспечить голоса во время предстоящей сессии. Забрал до копейки все, что наскребли для него отец и другой индеец, которого зовут Ред-Ферн. Ред-Ферн тоже попал в немилость у хозяев лесопромышленной компании, с тех пор как стало известно, что он помогает Ларчу. Среди чилкотинов и Бобров начались раздоры. Ни дать, ни взять — осиное гнездо. Одни говорят, что если будет у них парк, то они больше заработают за счет приезжих чичако. Другие считают, что выгодней по-прежнему заниматься охотой и пушным промыслом или работать на лесопилке.

— Дэн, у меня набралось золота на тысячу долларов. Ты не мог бы по дороге завезти его Ред-Ферну?

— Конечно, могу. Но Ларчу и его друзьям потребуется гораздо больше денег, если они хотят чего-то добиться. Они еще не знают, чью сторону возьмет Компания Гудзонова Залива. Знаешь, что задумал старик А-Тас-Ка-Ней? Он говорит, что в Отет-Крике очень много золота. Он хочет приехать сюда с десятком других индейцев и за август вычистить Отет-Крик до донышка. Но, конечно, если ты не будешь против. Он говорит, что ты можешь пожить до первого сентября на той стороне озера в хижине Ларча. Тогда у индейцев будет достаточно денег, чтобы продержаться зиму и снарядить еще несколько человек в Викторию в помощь Ларчу. Если ты согласен, я завтра же начну их перевозить.

Я достал кофейную банку, доверху набитую золотом, помог Дэну приготовить самолет к отправке и сказал, что завтра же с утра переберусь жить на другой берег озера.

На другой день к вечеру приплыли на моторке Ред-Ферн и А-Тас-Ка-Ней-старший. Дэн Йегер в три приема доставил остальных двенадцать человек, а затем в течение двух дней перебросил их припасы и оборудование. Кажется, все это время он совсем не спал.

Прошлой зимой Ларч рассказывал мне о другом ручье, примерно в одной миле от его хижины, в котором, по-видимому, водится золотишко. Приучив медведей к новому участку, где им предстояло кормиться, я, не откладывая, принялся копать и промывать песок. Я работал от зари до зари, но добыча оказалась не ахти как велика. Медведи вели себя так, словно понимали, что сейчас у нас настал трудный момент. Целый месяц они от меня не отходили. Раз в неделю Ред-Ферн и Питер переправлялись через озеро, чтобы проведать нас и рассказать, как идут дела на том берегу.

Однажды в конце августа (точной даты не помню, потому что во время своей лесной жизни я хоть и вел прилежно дневник, но порой сбивался в числах) на озеро сел большой двухмоторный гидроплан, подрулил к берегу и причалил возле хижины Ларча. Это был правительственный самолет. Я в это время копался на «прииске», и когда с медведями подошел к хижине, то нас там уже ждали Ларч, два члена парламента, три представителя Департамента земель и лесов и два высоких чина из Королевской конной полиции Канады. Узнав Ларча, медведи на радостях чуть не ободрали его догола. Через несколько минут приплыли на моторке Ред-Ферн и Питер. Вручив Ларчу золото, я объяснил членам комиссии, что мы работаем не покладая рук, чтобы помочь нашему другу, который отстаивает в Виктории благородную идею. На членов комиссии медвежья компания произвела далеко не самое благоприятное впечатление, но все-таки они согласились, что было бы очень хорошо устроить здесь охотничий заповедник, а еще лучше эта местность, богатая красивыми ландшафтами и дикими животными, может быть использована в качестве провинциального парка.

— Мне кажется, вы всех убедили, мистер А-Тас-Ка-Ней, — объявил тот, кто по-видимому, был руководителем группы. — Не пора ли нам уносить ноги, пока медведи, чем черт не шутит, не проголодались?

Я очень гордился своими воспитанниками, которые с царственным достоинством расхаживали в толпе людей, спокойно позволяя гладить себя и чинно принимая угощения. Никто из них ни разу не ощетинился, не рыкнул, и лишь когда Ларч садился в самолет, его провожали горестные вопли медведей.

— Держись, Боб, и не унывай, — сказал Ларч, пожимая мне на прощание руку. — Я вернусь, как только мы добьемся победы. Ты не представляешь себе, сколько народу нам еще предстоит уговорить.

А еще через неделю Ред-Ферн начал понемногу развозить по домам индейцев на своей моторке. Спустя много времени я узнал, что Дэн Йегер потерпел аварию при взлете и его самолет упал в Льярд неподалеку от Форт-Симпсона. Тело Дэна так и не нашли.

— Остатки наших запасов мы сложили в твой тайник, — сказал мне Ред-Ферн на прощание. — В октябре мы вернемся и привезем тебе припасы, на этот раз у тебя уже за все заплачено. Задуманная нами операция прошла очень успешно, но теперь там пусто и для тебя ничего не осталось.

— Как у вас дела с работой? — спросил я.

— Меня берут на службу в Агентство по делам индейцев в Вандерхуфе, но совершенно неизвестно, что ждет наших людей и их семьи. Эту задачу нам еще предстоит решить.

Из-за медведей мне пришлось дважды съездить в каноэ туда и обратно, чтобы переправить через озеро все наше имущество, но они так умильно клянчили, что я брал их с собой. Таким образом мне пришлось поднатужиться, чтобы проплыть пятнадцать миль, везя в дополнение к поклаже еще добрых триста килограммов живого медвежьего веса. Впрочем, Ред-Ферн предлагал нас перевезти, но я отказался от его помощи, зная, что у него есть дела поважнее, за которые он должен будет безотлагательно взяться, проделав неблизкий путь. Какое смешное зрелище мы, наверно, представляли! Впереди сидели друг за дружкой три медведя-годовика и, вцепившись когтями в борта, выглядывали из каноэ, в то время как гребец на корме, человек отнюдь не богатырского сложения, несмотря на полное безветрие, выбивался из сил, чтобы только сдвинуть с места тяжелую лодку.

К первому сентября я уже просто физически был не в состоянии поспевать за медведями во время их ежедневных походов, дальность которых увеличилась с приближением зимы. Как-то утром, пройдя по лесу около четырех миль, медведи остановились, и, как мне показалось, посовещались. Затем Расти подошел ко мне. Я сидел на поваленном дереве и все никак не мог отдышаться. Вот и наступил момент, предсказанный Ларчем. Медвежата к тому времени не раз успели на деле доказать, что в моей защите они, слава богу, совершенно не нуждаются, поэтому я отпустил их пастись одних, зная, что Расти такой вожак, на которого вполне можно положиться. Впервые я на собственном опыте узнал, какие чувства испытывают скопа, филин или орел, когда им приходится выпихнуть из гнезда родного сыночка или любимую дочурку.

Весь день у меня перед глазами роились ужасные картины, пока на закате не воротились из лесу медведи. Видно было, что они устали, но животы у них круглились от съеденной падали. По следам засохшей пены на мордах я догадался, что они без меня пошалили и победокурили всласть. Несмотря на усталость, они стащили меня с крыльца и повалили на высохшую лужайку перед хижиной. Они так нежно меня покусывали, облизывали и обнимали, будто мы не видались целую неделю. Когда меня стали трепать за бороду, я возмутился и во весь голос и крикнул запрещающее «Нет!». Они отвязались от меня и стали гонять друг за дружкой, вскарабкались на самый высокий хемлок, пулей съехали вниз и опять притрусили ко мне. Я все еще сидел на траве, и тут они, ухмыляясь от уха до уха, все вместе навалились на меня, так что я был погребен под ворчащей горой мохнатой шерсти.

Обыкновенно такова была участь Скреча: когда устраивалась «куча мала», он неизменно оказывался в самом низу. В этом не было ничего страшного, пока медвежата весили по двадцать килограммов, но к концу лета они так прибавили в весе, что Скреч не мог уже выдержать двойной тяжести, и если Расти и Дасти наваливались на него, то для совершенно задавленного, шипящего и отплевывающегося Скреча это кончалось рвотой.

На другой день медведи снова ушли пастись без меня, и вечером я отправился их встречать на берег озера. Дойдя до черничника, я решил подняться в гору до нижнего луга, а оттуда, сделав круг, вернуться по звериной тропе к хижине. Я полагал, что медведи скорее всего выберут для возвращения эту привычную дорогу. Я уже миновал луг и вступил в лес, как вдруг странные взвизгивания и рычание заставили меня насторожиться и свернуть в заросли ивняка, окружавшие болото. Я осторожно подкрался на шум и увидел, что медведи выясняют отношения с парочкой барсуков, которые, очевидно, чем-то им насолили. Не успел Скреч размахнуться, чтобы одним ударом уложить на лопатки обоих противников, как мощные челюсти защелкнулись на его передней лапе с силой стального капкана. Поднялась суматоха, Расти с Дасти бросились вдогонку за барсучихой, которая юркнула в скрытую под валуном нору. Вместо того, чтобы прийти на выручку Скречу, другие двое принялись рыть землю, чтобы вытащить из норы беглянку. Поднявшись на задние лапы и на всякий случай отставив подальше переднюю с повисшим на ней извивающимся барсуком, Скреч вертелся на одном месте и отчаянно вопил, взывая о помощи. Тут уж я вмешался и отдул барсука палкой. Тот, увидав, что снова оказался один против превосходящих сил противника, отцепился от медведя, шлепнулся наземь и улизнул в кусты. Дома Скреч жалобно тряс передо мной окровавленной лапой, и мы еще долго парили ее в соленой воде.

В двух милях от хижины я нашел в низовьях озера место, где среди ледниковых отложений имелась довольно богатая золотая россыпь, и каждое утро медведи провожали меня на работу. Перед тем как расстаться до вечера, происходил ритуал прощания, который начинался лишь после того, как я приступлю к работе. Убедившись, что звать меня напрасно, и толком не понимая, в чем дело, медведи начинали кружить вокруг меня, вставали на задние лапы, издавая звуки, напоминающие ослиный рев. Это значило, что они голодны; торопливо обняв меня напоследок, они не спеша уходили, отправляясь в дальние каньоны, на луга и ягодники, трогательно оглядываясь на ходу, в надежде, что я, может быть, все-таки передумаю и пойду с ними вместе.

Наверное, многим косолапый медведь кажется забавным зверем, а его поведение дурашливым, но дело-то в том, что смешные ухватки этого зверя вполне соответствуют его характеру. Из всех обитателей леса медведь самое миролюбивое существо и всем своим поведением опровергает широко распространенное представление о нем как о свирепом звере. Медведь — самое крупное животное североамериканских лесов, он ходит вразвалку, ступая по земле всей своей мягкой подошвой, поэтому если вас разделяет с ним акр покрытого сухими листьями и валежником пространства, он может подкрасться так неслышно, что вы не заметите его, пока он не усядется рядом с вами. Медведи живут настоящим днем и вкладывают в него все свое жизнелюбие; зачастую они бывают большими юмористами, и в этом качестве с ними никто не может сравниться, кроме человека. Медведь любит шутки и розыгрыши, но очень важная его особенность заключается в том, что он, подобно собакам и обезьянам, не любит попадать в глупое положение и никому, кроме своих сородичей, не прощает насмешек. Известно немало примеров, когда, казалось бы, добродушный медведь наказывал шутника.

Если исключить пристрастие моих годовиков к падали, они были самыми чистоплотными из всех диких зверей, каких я когда-либо знал. Первой их заботой было как можно чаще валяться по земле. Это помогало им избавляться от блох, клещей и вшей, которых они могли подхватить от наших соседей. А как следует повалявшись в пыли или в грязи, они шли купаться, и в воде погибали все оставшиеся паразиты. Кроме самых холодных дней осени, медведи непременно хоть раз в день купались в озере или в речке, а после купания уже не валялись по земле, а залезали на дерево и, растянувшись на ветке, сушили на ветру свою шкуру, которая благодаря этому всегда была чистой и пышной.

В западной части Британской Колумбии встречается белая форма черного медведя, называемая медведем Кермода; эти звери настолько чистоплотны, что каждый день специально занимаются чисткой своих белых от природы когтей!

Очень многие спрашивали меня, как мне удалось привить послушание этим рожденным на воле животным, в особенности на втором году жизни. Должен на это категорически заявить, что я никогда не задавался такой целью, я добивался не послушания, а добровольного сотрудничества, основанного на понимании моих требований. Мои медведи всегда вели себя как следует в помещении, потому что были приучены к этому с младых ногтей; однажды усвоив правила поведения, они уже никогда не пытались их нарушить, понимая, что я этого не потерплю. Характер и поведение медведей отличались надежностью и постоянством, потому что они с раннего детства знали, что я жду от них проявления этих врожденных свойств. Надежность и положительность в отношениях со мной и друг с другом вошли у них в привычку. Так уж случилось, что от Расти, рожденного на воле, дикого медведя, я узнал, что некоторые понятия передаются без помощи слов или символов.

Мои медведи всегда отличались храбростью. У них были свои фобии, случались приступы страха, доходившие до нелепых галлюцинаций, но я никогда не позволял себе над ними смеяться, с тех пор как узнал, что они на это обижаются. Когда сойки поняли, что могут обратить медведей в паническое бегство, пикируя на них целой стаей с воздуха и клюя толстые медвежьи ляжки, эти птицы пристрастились к своей жестокой забаве и не раз загоняли медведей своими нападениями в дом или чащу леса; тогда я перестал подкармливать соек. В молодости я много бродил по пустынным горам Соноры и Нижней Калифорнии; во время этих странствий я всегда брал с собой альпеншток на случай встреч со змеями. Я так привык к альпенштоку, что не отказался от этой привычки в Скалистых Горах, в Британской Колумбии и Альберте. Не знаю уж почему, но мои медвежата возненавидели палку лютой ненавистью. Иногда они вдруг пугались во время прогулки, залезали на дерево и часами просиживали наверху, спасаясь от палки. Я пытался доказать им безобидность моего посоха, но они только кусали его и отмахивались лапами. Если я оставлял палку в углу хижины, вся троица старалась обходить ее подальше; одним словом, медвежата вели себя так, как ведут себя не однажды битые звери. Раньше у меня была собака; когда ей хотелось погулять, она сама приносила мне в зубах мою трость; медведи вели себя совершенно иначе. По какой-то неведомой причине они раз и навсегда невзлюбили палку.

Еще они не любили грома, но этот страх имел свое оправдание. Во второе лето нашей совместной жизни неподалеку от нашей хижины дважды на их глазах ударяла молния. С большой пихты на голову медведям посыпалась кора, сорванная разбушевавшейся стихией. Медведи не пострадали, но ужасно перетрусили и с ревом бросились в бегство, с тех пор они отсиживались во время грозы в доме, забившись куда-нибудь в темный угол. При вспышке молнии они взвизгивали, но в промежутках между раскатами грома наружу высовывались три любопытные мордочки, поглядеть, где сверкнет ли новая вспышка.

Когда мы с медведями грабили пчел (а это происходило всякий раз, как они обнаруживали пчелиное дупло), медведи на моих глазах пожирали пчел тысячами; признаться, я даже опасался, как бы в нашей округе после такого урона не перевелись все пчелы. Но в то же время, встретясь на лугу с одиночной пчелой, медведи вели себя точно кисейные барышни и пускались наутек. В детстве их никто не выучил ощетинивать шерсть и мазать медом самые уязвимые места — носы и кожу на ступнях, чтобы защитить их от пчелиных укусов. Им приходилось на собственном плачевном опыте постигать все премудрости лесных наук.

В начале октября приехал Ларч и привез мне припасы. Медведи сразу же узнали его, едва он ступил на сушу, и устроили ему горячую встречу по-медвежьи, основательно намяв бока своему любимцу. Со стороны могло показаться, что на человека напали свирепые хищники и он неминуемо будет растерзан.

Ларч заметно осунулся, и выражение лица у него было невеселое и суровое.

— Как поживает твое семейство, Ларч? — спросил я по дороге к хижине.

— У меня умерла мать. Поэтому я и возвратился из Виктории в Топли-Лендинг. Отец тоже плох; похоже, что он не переживет зиму. Чилкотины требуют, чтобы мы с ним убирались подобру-поздорову, иначе они грозятся нас убить.

— А как насчет провинциального парка?

— Все идет к тому, что не сегодня-завтра, эти места объявят заповедником, но, по всей вероятности, в нынешнем сезоне парламент еще не решится принять постановление о создании провинциального парка. Так уж заведено у политиков: они отложат рассмотрение этого вопроса до следующей сессии, чтобы за время летних каникул улеглись страсти. Иногда обсуждение откладывается до самой зимы. Пока решено в качестве временной меры наложить запрет на охоту. Побывав тут, они осмотрели и оценили обстановку. Уж они-то знают свою выгоду. Мне кажется, мы можем спокойно надеяться на удачный исход.

— А что сам ты собираешься делать, Ларч?

В темной глубине его печальных глаз мелькнуло какое-то непонятное выражение, которого я в то время не мог себе объяснить.

Добавить комментарий

Метки: , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

Яндекс.Метрика
SQL - 7 | 0,272 сек. | 6.92 МБ