Как я породнился с медведями

На глобусе пятьдесят пятая параллель опоясывает Британскую Колумбию точно посередине. Эта воображаемая линия пересекает озеро Бабин, которое протянулось извилистой синей лентой шириной в пять миль и длиной в двести километров. Все триста миль береговой линии, опоясывающей глубокую впадину, в которой покоится озеро, представляют собой крутые откосы, осененные зеленью хвойных лесов, которые далеко простираются вокруг, перетекая через окрестные холмы и затопляя величественные уступы горного массива Бабин. Эти горы с их плоскими или округлыми вершинами кажутся менее внушительными, потому что очертания их скрадываются густыми лесами, в которых произрастают могучие ели, пихты, хемлоки.

Там, где ответвляется южный рукав озера, протянувшийся с востока на запад, озеро Бабин разливается на сотню километров, растекаясь по множеству каньонов среди высокогорных вересковых пустошей. Другой рукав, устремленный на север, словно длинный указательный перст, тянется еще на пятьдесят пять километров. Ярко контрастируя с суровым, а порою просто угрюмым лесным ландшафтом, светлая, сверкающая даже в пасмурные дни песчаная полоса отделяет зелень лесов от озерной синевы. Сверху озеро Бабин похоже на широкую реку, которая спокойно течет по извилистому руслу.

Севернее фактории Топли-Лендинг у моего друга Ред-Ферна, индейца из племени бобров, был хороший и удобный бревенчатый дом, туда можно было добраться на каноэ за полтора дня, если встречные ветры давали себе небольшую передышку. Дом этот возвышался, словно орлиное гнездо, на южном берегу речки Наггет-Крик, которая с запада впадает в озеро Бабин. Долгими предзакатными часами я лежал в гамаке, подвешенном на террасе перед входной дверью, и наблюдал, как лоси и медведи переплывают озеро. Летом Ред-Ферна не было, он нанимался валить лес для лесопильного завода в Пенделтон-Бее и уступал мне на это время свой дом за четвертую часть того золота, что мне удастся намыть в Наггет-Крике. Таким образом я хотел раздобыть денег, чтобы «застолбить» место для учебы в колледже. Поэтому мы и называли наш договор «сделкой о долевом участии».

Летом индейцы племен талтан, бабин, секани и каска на законных правах разрабатывали свои участки в северной части озера, и их долбленые пироги, лодки типа «Гудзонов залив» и каноэ «Питерборо» часто бороздили водную гладь между их летними стоянками и факторией, где они взвешивали свои скудные крупицы золота и получали в обмен «пойло» (черный ром), дрожжи, продовольствие, инструмент, джинсы и другие необходимые им вещи, которые в лесу не добудешь. В зимние месяцы молодые индейцы в основном занимались трапперством или валили лес для лесопромышленной компании поблизости от фактории. Старики шили из крашеных лосевых шкур мокасины или делали лучшие в мире снегоступы из сыромятной кожи на березовых рамах, наподобие медвежьей ступни. Летом они служили разменной монетой при торговле с Компанией Гудзонова Залива в Форт-Принс-Джордже.

Как-то под вечер в конце июня я ловил на спиннинг рыбу, пристроившись на выступе скалы в устье речки Наггет-Крик. Воздух звенел от щебета поздних перелетных птиц. Мимо протарахтела моторка, в которой громко переговаривались два белых охотника, они возвращались из «боскуэй», как индейцы называют дикий лес. Ветерок трепал шерсть на огромной мохнатой глыбе, возвышавшейся посередине лодки как безмолвное доказательство успешной охоты на медведя. Все время, ловил ли я рыбу, промывал песок или просто бродил по окрестностям, я ощущал где-то поблизости присутствие черных медведей и медведей гризли, вапити, других оленей и лосей. В то лето уже по крайней мере дважды индеец-проводник с озера Барнс привозил охотников, желавших добыть медвежью шкуру, и любителей рыбалки.

Едва моторка обогнула маленький мыс, выдававшийся в озеро, как из леса севернее устья Наггет-Крика выбежали три медвежонка-барибала, каждый не больше плюшевого медведя, и старая костлявая медведица. Эта четверка пробежала по берегу, с плеском прошлепала по мелководью к скале, с которой я ловил рыбу, и стала клянчить у меня улов. Моторка с охотниками еще была видна.

—Убирайтесь в лес, дурачье! — закричал я. — Неужели вы не чуете, что у них в лодке?

Я так махал руками и кричал, что медведи испугались и спрятались в ивняке, который рос чуть выше по течению. По звонким шлепкам и визгу, доносящимся из кустов, я понял, что старая медведица пытается навести порядок. Мне было ясно, что охотники могут увидеть медведей, а те их не почуют, потому что ветер дул в сторону моторки.

Мокрые и усталые, медвежата наконец нашли безопасное пристанище на высоте тридцати метров от земли на гигантской, поросшей лишайником пихте, которая не одно столетие простояла на скале на моем берегу Наггет-Крика. Из своего убежища на ветке, нависающей над рекой, они следили за медведицей, которая пряталась в зарослях ивняка и ольхи. Всякий раз, когда я кидал ей рыбу, медвежата издавали хриплое, гортанное «Мо! Мо!», обозначающее голод. Медведица не разрешала им спуститься.

Клев был хороший, и я оставался на реке до заката, стараясь наловить побольше радужной форели, которую я собирался закоптить в дыму от осиновых листьев на кленовых углях в коптильне Ред-Ферна, за нашим домом. Иногда я поглядывал на старую пихту на обрыве, но почти не обращал внимания на три пушистых черных клубочка, скуливших на ветке.

В тот вечер, отдыхая в сумерках на верхней ступеньке крыльца и наслаждаясь трубкой, я подивился тому, что медвежата не спустились с дерева и не убежали по своим медвежьим делам. Но все это, конечно, не мое дело и вмешиваться я не собирался.

А старую смирную медведицу я знал давно. Последние два лета я подкидывал ей объедки. Я знал, что по возрасту она не может быть матерью этих малышей. Значит, их мать застрелили. Старая медведица усыновила сирот, как это всегда бывает здесь, на севере, когда детеныши остаются без родителей. Но медведица была стара, медлительна, страдала ревматизмом, да и по возрасту уже ей не достало бы терпения и выдержки, чтобы два года опекать троих малышей. Медвежата-тройняшки мельче двойняшек и нуждаются в материнской заботе еще один год после своей первой зимовки.

Сколько раз за прошедшие тридцать с лишком лет вспоминал я то, что выкинула эта почтенная медведица потом!

Покрытая шрамами старая медведица робко и медленно, чуть ли не на брюхе, поползла к моему крыльцу. В шести футах от меня она остановилась и села на траву, устремив на меня такой отчаянный взгляд, какого я никогда не видел раньше у диких животных. Мотая головой и явно что-то пытаясь мне сказать, она издавала мягкие гортанные звуки, которые, казалось, рождаются у нее глубоко в горле. Нельзя было не понять, что она пытается передать мне через непреодолимый барьер, разделяющий человека и зверя, какое-то важное сообщение. Совершенно ясно просьба была важная, не имеющая ничего общего с обычным выпрашиванием объедков; однако поначалу мне было трудно отрешиться от своей нелюбви к медведям-попрошайкам. Я ни на секунду не спускал с нее глаз, но не потому, что опасался подвоха, просто она возбуждала во мне какое-то безотчетное любопытство. Во время этой необыкновенной сцены медведица то и дело переводила взгляд с меня на укрывшихся на дереве медвежат, так что вскоре я уже не сомневался, что просьба ее касается малышей. Наконец, послав мне долгий испытующий взгляд, она опустила нижнюю губу, обнажив десны, издала несколько жалобных стонов, поднялась и неуклюже зашагала к старой звериной тропе, которая вела в лес позади дома. Судя по всему ее поведению, она покидала медвежат-сирот.

На востоке, над хребтом Оминека взошла луна и простерла свой длинный сияющий золотисто-желтый луч над озером. Вдали взвыл волк, и другой ему ответил. Призывно затрубил лось. Было около половины одиннадцатого, солнце ненадолго спряталось за горы Бабин, там оно сделает невидимый мне круг и снова взойдет над Оминекой в два тридцать. При нормальных атмосферных условиях летний закат здесь делится на два периода — янтарный час и алый час. В июне ночь длится не больше четырех часов. В тот вечер я лег спать, не дождавшись алого часа, но никак не мог выбросить из головы медвежат. А вдруг малыши голодны? Я успокоился на том, что все как-нибудь обойдется и утром я увижу, что медведица ушла и увела их с собой.

Солнце еще не вышло из-за зубчатых вершин Оминеки на востоке озерного края, когда я с виноватой поспешностью выскочил из дома и направился прямиком к большой пихте на обрыве у Наггет-Крика. Три пары блестящих глаз-бусинок выглянули из трех пушистых клубков на нижней ветке. Ночью медвежата спустились на огромную широкую ветвь в тридцати футах от земли, чтобы провести ночь более комфортабельно.

Вернувшись на кухню, я сварил большой котел кукурузной каши, сдобрил ее пинтой меда и банкой сгущенного молока — теми драгоценными продуктами, которые я доставил на каноэ, три дня выгребая против ветра от Топли-Лендинга до дома у Наггет-Крика. Разлив кашу в три тяжелые миски, рассчитанные на здоровые, хотя и не изощренные аппетиты северян, я поставил лакомство у ствола пихты и, отступив к крыльцу, стал поджидать неизбежное.

Аромат теплой каши, меда и молока сразу долетел до чувствительных черных носов медвежат. Они затеяли долгий спор с визгом, шлепками, шипеньем, рычаньем и укусами. Никто из троих не хотел первым нарушить приказ медведицы оставаться на дереве, никто не решался соскользнуть вниз по стволу и начать есть, когда рядом стоит бородатый незнакомец, так что к тому времени, когда эта шумная троица наконец поддалась естественной потребности поесть, каша остыла.

Ни на секунду не отрывая от меня глаз, подкидыши проглотили свой завтрак, досуха вылизали миски и вновь вернулись на ветку, в свое спасительное убежище.

Наполнив миски вновь, на этот раз сушеными сливами, — безумное расточительство, — я принялся за свое старательское дело. Швыряя лопатой ил с песком в длинный промывочный канал, затем открывая створки, чтобы направить воду через лоток, я выбирал самые крупные камешки руками. Когда весь ил был смыт, я просеивал оставшийся песок сквозь решетку, чтобы проверить, осели ли в желобках после этой монотонной, трудоемкой операции хоть какие-нибудь крупицы золота. Помимо того, что старатель проводит долгие, томительные часы в одиночестве, тяжелом физическом труде и разочарованиях, он все время мокр до нитки и открыт всем ветрам, дождю и солнцу и яростно жрущим его насекомым. Порой неделями в награду за изнурительный труд не находишь в лотке или канале ни золотинки.

В тот день к семи вечера я не заработал и доллара. Я думал о том, как беден участок Ред-Ферна, и с легкой тоской вспоминал родительский дом в Южной Калифорнии, совсем забыв о медвежатах. Подымаясь по тропе от реки к дому, я вдруг почувствовал, что за мной кто-то идет. Резко обернувшись — а это не очень разумно в северных лесах, где резкие движения, превратно понятые, могут спровоцировать вапити или медведя-гризли на нападение, — я обнаружил, что трое медвежат, выстроившись гуськом, осторожно ступают по моему следу и ушки у них прижаты, как у щенков колли. Проходя мимо пихты, я поднял пустые миски и пошел дальше к дому. Медведи шли следом на почтительном расстоянии и все время тихонько бормотали, продолжая спор, и похоже это было не то на писк, не то на фырканье. Я так и вижу, как они ровненьким рядком садятся у самого крыльца, опустив головы и глядя на меня исподлобья с той трогательной мольбой о помощи, по которой безошибочно узнаешь сироту, сознающего свою тяжелую долю.

Для начала я прошел в коптильню и взял три больших форели. Положив в каждую миску по рыбине, я поставил их у ступенек, поодаль друг от друга, чтобы между этими плюшевыми медведями не возникали споры о том, чья это миска. С ужимками настоящих гурманов малыши подошли каждый к своей миске, присели на корточки, обхватили большую рыбину и аккуратно съели сочное блюдо «а ла бабинез».

Хотя они не выглядели такими испуганными, как накануне, они следили за каждым моим движением все так же подозрительно и подскакивали, мгновенно реагируя на любую перемену в моем поведении; и все же они не выказывали никакого желания уйти.

Я не стал ни приглашать медведей в дом, ни подманивать, я просто оставил дверь открытой, пока жарил себе лепешку и окуня. Тихое бормотанье, то и дело прерываемое резким долгим визгом, означало, что на крыльце идет оживленная дискуссия. Когда эти гортанные звуки вдруг умолкли, я вышел из кухни посмотреть, что происходит. Медвежата сидели, обнимая друг друга передними лапами, на потрепанном ковре посредине комнаты и смотрели прямо на меня.

В домике Ред-Ферна, сложенном из тяжелых тесаных еловых бревен, было два помещения — кухня и комната. В одном конце просторной «гостиной», рядом с очагом из грубого камня почти во всю ширину комнаты, он соорудил лежанки. Много позже к ее южной стене была пристроена кухня с погребом под нею. Ред-Ферн сделал это, когда женился на овдовевшей индианке из племени секани, которая не хотела жить в доме без кухни, непромерзающего погреба и железной плиты. В доме Ред-Ферна передняя стена была почти сплошь застеклена, что индейцы племени надене обычно не делают. Ему нравился вид на озеро, поэтому он поставил свое жилище так, чтобы в любое время года собирать поэтическую дань с красот окружающей его природы. Мне же казалось непосильной задачей чистить все эти стекла, когда они запотевали или замерзали.

Гряда облаков, плывущая с Юкона вдоль западных отрогов Скалистых гор, принесла холодный арктический воздух, так что я зажег угольно-масляную лампу, подбросил в очаг два сухих полена, подвинул поближе к нему глубокий обитый лосевой кожей стул и приготовился провести вечер за чтением возвышенных сочинений Роберта Сервиса. Медвежата смертельно боялись трещащего огня, но любопытство — свойственное всем медведям — победило их страх. Подбадриваемые, без всякого сомнения, приятным ощущением безопасности и сытости, малыши, как щенки, подползали все ближе и ближе к очагу и с визгом бросались в темные углы под лавками всякий раз, как скопившийся в дереве газ с треском взрывался, рассыпая слепящие снопы искр.

Но если огня они просто боялись, то я внушал им настоящий ужас. Они не испытывали ко мне как к новому для себя зверю ни малейшего интереса, и стоило мне сделать хоть шаг в их сторону, как они единым клубком забивались под лавку. Должно быть, исчезновение их матери, а потом и приемной матери было еще слишком свежо в их маленьких растерянных умишках. Каким-то образом вид человека был связан для них с этими роковыми исчезновениями.

Выхаживать и выкармливать тройню вдвое труднее, чем двойню, потому что медвежата-тройняшки более мелкие и более слабые. Часто кто-то один болезнен, другой капризен, а третий так привыкает к опеке, что вырастает очень робким и не способен самостоятельно жить в мире, где медведь медведю враг. Обычно какие-то природные различия, не столь очевидные у двойняшек, проявляются в размере, окрасе и привычках тройняшек.

Те трое, которые остались со мной, казались мне совершенно одинаковыми, словно их сделали под копирку, пока я не присмотрелся к ним поближе. Один был чуточку крупнее других и не совсем исчерна-коричневый, а цвета вороненой ржавчины, и на груди у него было маленькое белое пятно. Я назвал его Расти, отчасти из-за его окраски тона темной корицы, а отчасти по тому визгливому писку, которым он настаивал на своем главенстве над двумя остальными.

Едва выйдя наутро из дома, Расти стал кусать своих брата и сестру за поджилки, пока они не залезли на ель. Он хотел удостовериться в том, что можно без опаски обследовать поляну за домом. Когда же он обнаружил, что у него не хватает духу осмотреть таинственный двор за домом одному, он позвал их вниз отрывистым фырканьем. Принюхиваясь, они неуклюже продвигались сквозь бурьян по своей новой территории, а Расти своим визгом, похожим на звук фальшивой дудки, приказывал им вернуться, если они вдруг опережали его. При малейшем неповиновении он поднимался на задние лапы и подкреплял свой авторитет короткими точными ударами правой и левой в челюсть ослушника.

Самый маленький из медвежат был почти сплошь черный, не такой шумный и склонен во всем следовать за Расти или сестрой. Он был неуклюж и, куда бы ни шел, вечно за что-нибудь задевал. И почти всегда, прежде чем что-то сделать — даже начать есть, — он усаживался и скреб лапой за ухом. Именно поэтому я назвал его Скреч.

Их сестра была куда изящнее, но такая же проказливая, как братья. На кончике каждого волоска ее меха была крупинка серого цвета, как будто она только что вывалялась в пыли. Каждому, кто бывал на севере озерного края Британской Колумбии, известно, что в этой стране густых лесов, сапфировых озер и сверкающих пляжей нет пыли. И все же я не удержался и назвал малышку Дасти.

Я предчувствовал, что из-за Расти, Дасти и Скреча мой довольно свободный и абсолютно независимый распорядок дня — рабочего дня золотоискателя — переменится, но и представить себе не мог, насколько. Однако в ходе нашей совместной жизни я поневоле признал, что медвежата шли на куда большие уступки, чем я.

Всю первую неделю каждый вечер, часов в шесть, старая медведица приходила на опушку леса, подзывала малышей, быстро проводила собрание, а затем отсылала их назад в дом и удалялась по старой звериной тропе, которая вела вдоль Наггет-Крика в необозримые леса Томлинсона. Неделя кончилась, и мы больше не видели нашей медведицы.

Честно говоря, я не придавал особого значения этим приходам старой медведицы, пока не поговорил однажды с Чарли Твейтом, индейцем-лесорубом из племени чилкотин, когда он, поставив свою моторку у причала Ред-Ферна, заночевал у нас. В поисках золота и платины вдоль рек и озер горных хребтов Бабин и Дрифтвуд я довольно долго общался с многочисленными семьями разных индейских племен группы надене, живущих в лесной глуши. Эти лесные жители, люди простые и часто примитивные, но обладавшие удивительной душевной цельностью, не только обучили меня своему древнему умению жить в лесу; они позволяли мне пользоваться своими хижинами и орудиями труда, зачастую доставляли продукты по целой цепочке бурных озер и предательских белопенных рек, растянувшихся на сотню миль, и показывали, где копать и промывать песок в поисках драгоценных металлов. Даже те тридцать пять месяцев, что я жил вместе с медведями почти как животное — недостойное занятие в глазах индейцев племен бобров и секани, — эти индейцы закрывали глаза на мое странное поведение, считая, что оно вызвано каким-то им совершенно непонятным комплексом. Чарли Твейт был первым, кому я рассказал о событиях этой недели.

— Даже если мать-медведица по каким-то причинам оставляет своих малышей, — сказал Чарли, — она часто наведывается к приемной матери, посмотреть, хорошо ли ее малышам. Индейцы говорят, что мать берет их обратно, если ей что-то не понравится. Похоже, что ты выдержал проверку, Боб. А что ты будешь делать теперь?

— А разве у меня есть выбор? — спросил я с вызовом. — Видно, природа-матушка сама решила, чтобы я воспитывал этих медвежат. Я не могу выгнать их на растерзание пумам, волкам и рысям.

— Тебя ждут немалые беды, — предупредил он. — Немалые беды ждут и тебя и медведей. Человек не может жить по-медвежьи, а медведь — по-человечьи.

На следующее утро медвежата ни за что не слезали с дерева, пока Чарли не уплыл.

Только на девятый вечер, сидя у широко раскрытой дверцы очага, я узнал, что еда, убежище и защита — это еще не все, что нужно маленьким медведям. Ужин кончился, посуда была вымыта, я перечитывал в пятый раз баллады Сервиса, устроившись у очага, в котором потрескивали поленья. По крыше уныло барабанил дождь. Лежа на своей подстилке у очага, Расти разглядывал меня, как почти весь этот день на берегу речки. Дасти и Скреч, прижавшись к нему, дремали, свернувшись калачиком. Наконец, Расти поднялся и решительно двинулся к моему стулу; при этом резком движении остальные двое приоткрыли один глаз и стали следить за ним. Обнюхав мои дымящиеся носки, он встал на задние лапы, осторожно подошел к стулу и положил обе передние лапы мне на колени. Я решил не обращать на него внимания хотя бы некоторое время, но медведи, так же как слоны и боа-констрикторы, не дают себя игнорировать, особенно когда они жаждут ласки.

Вцепившись когтями мне в ногу, чтобы привлечь к себе внимание, он стоял неподвижно, глядя на меня. Стоя в полный рост, с поднятыми кверху лапами, медвежонок был высотой всего шестьдесят сантиметров от пяток до кончика носа. Я медленно опустил руку к его лицу, и он стал лизать мне пальцы. Меня удивило, какой шершавый его длинный и гибкий язык. Я провел рукой по его загривку и плечам. Впервые я прикоснулся к одному из медвежат. Меня поразило, какая жесткая и густая у него шерсть. Когда я почесал ему голову, так похожую на голову щенка, между большими, круглыми ушами и задержал там руку, малыш отклонился назад, прося помочь ему залезть ко мне на колени. Там он поворочался, пока не устроился так, чтобы видеть выражение моего лица. Обменявшись хриплым фырканьем с братом и сестрой и убедившись, что никаких страшных последствий его неожиданный поступок не вызовет, он так глубоко вздохнул, что вздрогнул всем телом.

Пораженные его наглостью, Дасти и Скреч только ворочали головами. Дасти, понаблюдав за неожиданным поведением Расти и послушав его фырканье, подошла к моему стулу, как обезьяна вскарабкалась по моей ноге и, таким образом, заявила свои права на одну треть места на моих коленях. Скреч на полпути к брату и сестре остановился посидеть и почесать в затылке, как будто его поступок был результатом какого-то решения. Роберт Сервис упал на пол, читать мне в тот вечер больше не пришлось. Каждый из медвежат старался вести себя как можно лучше, чтобы мне угодить, и когда мы пристально глядели друг на друга, я с точно такой же робостью, как и они, искал в их вопрошающих глазах одобрения. В одном я уверен твердо — именно в эти бесценные часы родилось взаимопонимание между человеком и медведем. Что бы ни принесло время, наша жизнь с этого момента протекала под неизмеримым влиянием негласного пакта дружбы, заключенного в тот вечер.

Поскольку я так решительно взвалил на себя ответственность за жизнь этих трех медвежат, я столь же твердо решил не допускать ничего, что привело бы к их одомашниванию. Такие установленные людьми институты, как поощрение и наказание, тренировка определенных навыков, статус собаки и ее хозяина, слепое повиновение, противоречат, на мой взгляд, искреннему взаимному уважению. Еще ребенком я узнал от своего отца-индейца, что угрозами или физическими наказаниями животное ничему не научишь, а напротив, лишь укрепишь в нем то свойство, от которого хочешь его отучить.

Мой отец, индеец-чероки, провел большую часть своей юности, тесно общаясь с индейцами джикариллаапачи в окрестностях Уайт-Оукс в штате Нью-Мексико в 70–80-х годах прошлого века. Хотя его родители переехали в западный Техас, где он женился и обзавелся собственной семьей, знание леса и животного мира, приобретенное им в детстве, осталось главным в его весьма цивилизованной жизни. Мне было одиннадцать лет, когда мои родители купили дом в Калифорнии в предгорьях Береговых хребтов к северу от Санта-Барбары. И зимой, и летом отец брал всех троих сыновей в дальние походы и учил нас обычаям своих предков. Зато когда мы были дома, нами всецело занималась наша мать-шотландка.

Самым главным в моих обязательствах по отношению к медвежатам было направлять все их действия к самостоятельности, чтобы они могли благополучно существовать в своей естественной среде после моего возвращения в Калифорнию. Им предстояло познать законы природы в дополнение к велениям простого инстинкта, потому что природа быстро уничтожает тех, кто игнорирует или нарушает ее кодекс.

Не навязывая медвежатам излишнего внимания, я постепенно заставил их понять, что из моих рук они будут получать бесконечный поток пищи, информации и ласки. Пальцами я указывал им ягоды, личинки, саламандр и корни. Пальцами тех самых рук, которые вытаскивали у них клещей и колючки, переносили их через буреломы, чесали им спину и гладили по голове.

Если природа обидела дикобразов, черепах и броненосцев при рождении, сделав так, что они не вызывают желания их приласкать, она возместила это, создав медведей. Удовольствие, которое я получал каждый вечер, когда медвежата устраивались у меня на коленях, было не меньше того, которое получали они. После первых девяти дней, когда они боялись меня и держались в стороне, медвежата стали настоятельно искать повод прижаться ко мне поближе и почувствовать, как я пальцами расчесываю их роскошный мех, когда они усаживались рядом со мной на ивовом стволе или обитом кожей стуле.

В тот же вечер, когда они впервые забрались ко мне на колени, они залезли в мой большой пуховый спальный мешок. Мне понравилось, что от них пахнет свежим сеном, а тепло их маленьких тел почти искупило их храп и обилие кровожадных насекомых.

Наутро, после завтрака, когда я извел на медведей коробку порошка от блох и вшей, которую нашел у Ред-Ферна, мы в первый раз поссорились.

Пока я в то утро управлялся в промывочном канале, лопата за лопатой швыряя ил в лоток и промывая осадок, медвежата боролись друг с другом или просто сидели на обрыве над рекой и смотрели на другой берег озера. Временами они отваживались дойти до края сумрачного леса, но, напуганные сойками, бросались назад ко мне. В какой-то момент, когда я сосредоточенно промывал горсть больших самородков, вдруг разом объявившихся, медвежата исчезли. Выбравшись на берег, чтобы пойти на поиски, я обнаружил, что вся троица орудует на заросшей черникой и малиной поляне сразу за коптильней. Увидев меня, они с трудом перетащили свои туго набитые животики через поляну и рухнули у моих ног. Они простили — даже забыли совсем — нашу небольшую стычку из-за насекомых, с которой началось утро.

Мой рабочий день среди грязи, водяных брызг, насекомых и бурного течения подходил к концу, когда нерестящийся косяк нерки вышел из озера и двинулся к озерам в верховьях Наггет-Крика. Сбегав в сарай, где у меня хранились рыболовные снасти, я вернулся к реке. Спустя час я развешивал в коптильне сорок фунтов филе красного лосося. Дасти и Скреч сожрали по два литра икры и внутренностей, но Расти отвернулся от этих деликатесов.

Знай я о медведях побольше, я бы распознал опасный симптом болезни в том, что медвежонок отказался от лососевой икры. Я же решил, что Расти просто наелся ягод. Когда он посмотрел на меня с выражением неподдельного страдания и застонал, я взял его на руки, отнес в дом и уложил в постель. Почуяв что-то серьезное, Дасти и Скреч тихонько сидели рядышком посреди комнаты. К девяти часам вечера состояние Расти стало угрожающим. Его маленькое тело обмякло, и он не реагировал, когда я его трогал. Глаза остекленели, пасть пересохла и была широко раскрыта, дыхание стало шумным и неровным. Один раз он попытался подняться, но беспомощно упал на спину и больше не двигался. Я старался не поддаваться отчаянию, без конца кипятил воду и прикладывал горячие полотенца к животу Расти; так продолжалось до полуночи. И тут его вырвало. Когда я увидел, чем, то решил, что наутро у меня останутся два медвежонка. Он наелся ядовитых грибов аманита, есть которые, как я понимаю, мамы-медведицы запрещают своим малышам. В три часа Дасти и Скреч залезли на лежанку и пристроились рядом с Расти, который лежал, не двигаясь и не открывая глаз. До утра я поддерживал яркий огонь в очаге и вытирал белую пену, текущую из пасти медвежонка.

Когда оранжевые полосы рассвета превратились в день, мне показалось, что я уловил слабую перемену к лучшему. Расти уже не лежал, беспомощно вытянувшись между Дасти и Скречем, а перевернулся на живот, аккуратно подтянув лапы и положив голову на краешек моей подушки. Но глаза у него были еще остекленевшие и открывались только наполовину. Когда он, наконец, ровно дыша, погрузился в глубокий сон, я решил приготовить завтрак. Дасти и Скреч прошли за мной на кухню, но сидели в углу неподвижно, как два столбика, пока я варил овсянку. С тех пор как Расти заболел, они не издали ни звука. Вместо того чтобы после завтрака, как обычно, отправиться в залитый солнцем лес у озера на утреннюю прогулку, оба медвежонка тихонько легли рядом с Расти. Сестра с полчаса лизала ему морду.

В полдень Расти сделал мучительную попытку слезть с лежанки. Когда я спустил его на пол, он доковылял до своей миски на кухне и вылакал чуть ли не кварту воды. Я предложил ему поесть, но он не захотел, поковылял к двери; он с трудом выбрался из дому и у него случился приступ поноса. Когда он вернулся в дом, на его печальной мордашке было написано желание поскорее лечь в постель. К середине дня его умненькие глазки обрели былой блеск и стали следить за тем, как я убираю в доме. Поддавшись радости, я подхватил его под мышку и настоял на прогулке по сверкающему пляжу.

— Ах ты, маленький негодяй! — пробормотал я, поставив его на песок. — Из-за тебя я напрочь забыл про самородки, которые нашел вчера, а они стоят не меньше ста долларов!

Сначала он ковылял с трудом, внутри у него все болело, и каждые несколько шагов он спускался к воде попить; но рядом с ним так веселились и проказили Дасти и Скреч, что в конце концов к нему вернулась та живость, которая отличает молодых медведей, и наконец он стал резвиться, почти как раньше. Чтобы отпраздновать его выздоровление, я в порядке исключения разрешил ему гоняться за охрипшим кроншнепом по болотистому торфянику.

Добавить комментарий

Метки: , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

SQL - 9 | 0,627 сек. | 8.45 МБ