Ларч — житель северных лесов

В бинокль я издалека наблюдал за приближающимся индейцем; лыжи так и мелькали при каждом взмахе ноги. Однако на ледяном ветру невозможно было дожидаться, пока он преодолеет широко раскинувшуюся равнину озера Такла. Я знал, что он промерзнет на ветру, хотя и шел скорым, размашистым шагом, и будет рад, если на берегу его встретит гудящая от жара печь и кружка горячего кофе. По человеческим меркам у меня в доме было холодновато, но стоило хорошенько протопить печь, как медвежата просыпались от спячки, выползали из своей конуры и начинали бестолково слоняться из угла в угол. Они нисколько не обижались, если я нарушал их покой, наоборот, они с радостью лезли обниматься, лизали мне руки, точно это не они, а я так долго где-то пропадал. Они уже знали, что будут вознаграждены за свои ласки, что им почешут шейку и пузо, прежде чем в открытую дверь найдет достаточно зимнего холода, чтобы можно было снова впасть в спячку. Но вот в узком, как щель, туннеле, который вел от озера к хижине, заскрипел снег, и я вышел навстречу индейцу. Среди индейцев Северной Америки племя бобров особенно славится своей красотой, а мой гость, насколько можно было судить с первого взгляда (потому что он с головы до ног был упрятан в парку из волчьего меха, стеганые штаны и надвинутый на глаза капюшон), по-видимому, выделялся своей наружностью даже среди соплеменников. Ноги его, обутые в высокие мокасины, сшитые мехом внутрь, ступали широко и твердо. Он откинул капюшон и снял с лица двойную снежную маску с узкими прорезями для глаз.

—Я — Ларч А-Тас-Ка-Ней. Кажется, ты знаешь моего отца.

Мы сняли длинные, по локоть, рукавицы и пожали друг другу руки.

— Я нашел у себя в хижине твою записку, но не мог прийти, пока хорошенько не замерзло озеро.

Он улыбнулся, и сразу же его приветливое лицо скрылось за облаком пара.

— Заходи, Ларч, и давай знакомиться; будем зимовать рядом, как добрые соседи. Кофе сварен. Ты сегодня уже завтракал?

— Это было давно. А две последние мили пути ветер дразнил меня запахом твоего кофе. Что медведи? Спят?

— Угу. Значит, ты уже и про медведей знаешь?

— Весь Топли-Лендинг до сих пор потешается, вспоминая эту троицу — Расти, Дасти и Скреча.

— Да уж! Большей частью они спят. Поспят-поспят, проснутся и опять спят. Как там сейчас у них — не знаю. Давай, поглядим!

Приоткрыв тяжелую загородку, я увидел, что медвежата просыпаются, сперва они зевали и потягивались, потом один за другим вылезли и сразу направились к Ларчу. Сначала они не давали ему до себя дотронуться, а поднявшись на задние лапы, обошли незнакомца со всех сторон и внимательно обнюхали, особенно их заинтересовала длинная куртка из волчьего меха. Когда Ларч снял ее и разулся, они принялись изучать его с ног до головы, добродушно урча и как бы обмениваясь со мной и друг с другом какими-то замечаниями. Обаятельная и дружелюбная улыбка, приветливая речь и прекрасное знание животных, редкое даже среди индейцев, завоевали Ларчу симпатии медвежат, и скоро они со всех сторон облепили сидящего у очага гостя и полезли ласкаться, не дав ему спокойно допить кофе. Я рассказал Ларчу, как получилось, что я взял к себе медвежат, и объяснил, что стараюсь их не приручать, а хочу, чтобы они остались дикими и, когда вырастут, смогли жить на воле в естественной для них дикой среде обитания, сохранив в то же время добрую память о человеке, если только изгладится из нее то, что они пережили в начале жизни.

— Теперь индейцы знают, какую ты ставишь себе цель, но если люди убили медведицу на глазах у твоих малышей, они никогда этого не забудут, — убежденно сказал Ларч. — Медведи не глупей человека, только они более скрытны. Любовь и ненависть у них очень избирательны и всегда направлены на конкретную личность, — в последних словах, заключавших в себе невольную параллель с человеческими отношениями, слышалась горечь.

Казалось, Ларч размышляет вслух, и мягкое звучание его голоса напоминало тенистый сумрак под высокими соснами его родных лесов. Трудно было представить себе его в роли охотника-траппера.

— Мне двадцать семь лет, — рассказывал Ларч. — И вот уже восьмую зиму я промышляю ловлей пушных зверей. Подлое занятие. Я его ненавижу. Мы все надеемся, что когда-нибудь у индейцев Британской Колумбии появится возможность другим способом зарабатывать себе на жизнь в зимнее время. И все-таки мне жаль будет этих дней и ночей среди безлюдья на озере Такла, где так хорошо думается в нерушимой тишине. Боюсь, что в городе я разучился бы как следует думать.

— Скажи, не слышно ли чего-нибудь нового насчет провинциального парка?

— В газетах об этом очень много пишут, но лесопромышленные компании, трапперы, организаторы охот и торговцы спортивным инвентарем противятся этой затее. Компания Гудзонова Залива пока отмалчивается. От ее решения во многом зависит исход дела — сам знаешь, она тут заказывает музыку. Кстати, я бы не хотел, чтобы наши места сделались провинциальным парком, ведь это значит, что появятся дороги, выхлопные газы, мотели и всюду будут валяться банки из-под пива. Другое дело, если бы этот район объявили охотничьим резерватом.

— Скажи, Ларч, давно ли ты здесь и каким путем добирался?

— По железной дороге перевез моторку в Форт-Фрейзер, по Нечако-Ривер спустился до Стьюарта, затем поднялся по Стьюарту в Форт-Сент-Джеймс. Там закупил припасы, переплыл озеро Стьюарт, вышел в Мидл-Ривер, оттуда через озеро Тремблер, затем снова по Мидл-Ривер — и в Таклу. Как раз успел до морозов. Отец и Ред-Ферн тем же маршрутом доставят тебе весной необходимые припасы.

— Послушай, Ларч… — начал я осторожно.

Он почувствовал мою неуверенность и улыбнулся.

— Скажи, где ты учился?

— Наверно, по разговору я не похож на индейца. Родители сперва отправили меня учиться в Вандерхуф, потом в Форт-Принс-Джордж, там я заслужил стипендию и попал в Ванкувер. Ну, а закончив учебу, пошел, как все индейцы, в рабочие на лесоразработки. А так как с ноября по май они закрываются, то мне приходится зимой промышлять трапперством.

Все ладони Ларча были в толстых мозолях, однако на правой руке они были куда больше, чем на левой, и бицепсы правой руки у него тоже были гораздо мощнее, это особенность всех лесорубов, которым приходится орудовать топором и пилой.

Пересказав Ларчу все события, которые случились у нас за лето и осень, я, зная, что он собирается бросать трапперство, спросил, какие же у него планы на будущее. Ответ был неожиданным.

— Индейцу нельзя загадывать далеко вперед, — сказал мне Ларч. — Поэтому я радуюсь прошедшему, а в настоящем стараюсь не попадать в неприятности.

Вот так Ларч рассказывал о себе и о своем народе, а медвежата притулились возле него и так заглядывали ему в глаза, точно старались понять слова, которые произносил его тихий голос. Быть может, это было проявление того шестого чувства, которое будто бы присуще животным и которое подсказывает им, кому можно, а кому нельзя доверять.

— Давай, прогуляемся перед ужином в лес, а назад вернемся по берегу озера. Медведей мы возьмем с собой, им полезно будет поразмяться, пускай полазают по деревьям, — предложил я Ларчу.

Медведи то и дело хватали и глотали снег, но не взяли ни кусочка пищи, которой мы с Ларчем их угощали.

Мы проговорили с ним весь вечер, но больше не подбрасывали в печку дров, и постепенно в хижине установилась температура, при которой медвежата предпочли удалиться для сна в свой закуток возле двери. Я рассказал Ларчу о том страшном бедствии, которое вызвал пожар в окрестностях озера Бабин, но он объяснил мне, что индейцы вовсе не считают лесной пожар такой уж катастрофой.

— Мы знаем, — сказал он, — что много зверей трагически погибает во время пожара, но вспомни, что случилось с твоим дроздом, который угодил в когти болотного луня.

— Что-то не пойму, какая тут связь!

Он с улыбкой похлопал меня по плечу и пояснил сказанное:

— Видишь ли, дружок, пожарище на много лет превращается в динамический участок, порастает травой и кустарником. На травянистом участке может прокормиться гораздо большая популяция, чем на лесной подстилке. Для индейцев, которые промышляют охотой, открытая местность означает изобилие.

Пристально глядя мне в глаза, он переждал некоторое время, чтобы я хорошенько усвоил эту мысль.

Мне пришлось согласиться с Ларчем, что с точки зрения индейца в этом действительно есть известные преимущества. Он настойчиво повторил, что на бесплодной лесной почве, закрытой от солнечных лучей, не может произрастать того корма, который нужен для существования копытных. Здесь нет городов, которые пострадали бы от половодья; смытая талыми водами почва загрязняет реки ненадолго, скоро течение уносит ее в озеро, и популяции хариуса, лосося и форели восстанавливаются уже через два поколения.

— А лесопромышленники просто переходят на соседний участок. Лесов на севере хватает, — заключил Ларч.

— До чего же я, помнится, в детстве любил смотреть, как взрослые мужчины нашего племени пускали в лесу пал. Это был один из осенних праздников, и я всегда увязывался за отцом в лес Индейцы пускали пал с умом и никогда не позволяли ему перекинуться на высокостойный лес. С тех пор как индейцам запретили выжигать кустарник, он так густо разросся, что огонь, однажды возникнув, легко перекидывается на большие деревья.

Мне нечего было возразить против вековой мудрости индейцев. Я только спросил:

— А как же птицы?

— На одном акре леса гнездится не больше двух-трех пар. Нам только кажется, что их больше, когда мы слышим пение самцов. На поросших кустарником гарях в зависимости от кормовой базы бывает по одному, а то и по нескольку гнезд на каждом кусте. Сколько-нибудь серьезная пищевая конкуренция возникает только среди представителей одного и того же вида, поэтому, если на одном кусте имеется три гнезда, все они принадлежат птицам различных видов, которые питаются разным кормом. В лесных и луговых сообществах каждый вид имеет свою строгую специализацию, словно бы творец изначально создал его для совершенно определенных условий существования. Самые сильные, самые быстрые и умные доживают до старости. Тот, кто раньше других устал или ослабел, первым станет жертвой хищника или погибнет от болезни. Очевидно, что то безразличие, с которым Гитчи-Маниту относится к отдельным индивидам, зачастую превратно истолковывается теми, кто за частным случаем не способен разглядеть всеобщего мудрого закона, по которому развивается жизнь.

— Взять хотя бы пищевую цепочку, — развивал Ларч свою мысль. — В условиях северных лесов не может поддерживать свое существование многочисленная популяция. Насекомые питаются травами. Паук ловит насекомых. Оса парализует ядом паука, чтобы прокормить своих личинок. Оливковый тиранн охотится на ос; сокол охотится на тиранна. Ночной хищник горностай подстерегает сокола; росомаха охотится на горностая, волк на росомаху, человек на волка; а насекомое является переносчиком болезней, смертельных для человека. Такая сложная цепочка не может существовать под тенистым покровом леса на подстилке из прелых листьев.

— Для того, чтобы в лесном сообществе сохранялось равновесие, — продолжал индеец, — леса должны занимать на земной поверхности очень большую площадь. Лесная почва не промерзает, потому что она защищена слоем лесной подстилки и снега. Лесной покров замедляет таяние снегов и уменьшает весенний сток. Лес служит прибежищем для преследуемых беглецов. Вдобавок он дает человеку помимо древесины еще множество жизненно необходимых вещей, хотя многие из них удовлетворяют не материальные, а духовные потребности, их нельзя выразить цифрами, подытожить в бухгалтерском балансе.

Наша беседа затянулась за полночь, а затем мы отобрали у медвежат лишние одеяла и соорудили для Ларча постель возле очага. Я уговорил его не торопиться с уходом, и он провел у нас половину следующего дня, с тем чтобы, не заходя домой, прямо отсюда отправиться в трехдневный обход своего охотничьего участка — пора было проверить расставленные капканы; Ларчу предстояло пересечь с тобогганом Скалистые горы в районе хребта Хогэм и Оминека и выйти на озеро Первис. Я отдал ему шкуру выдры, и он сказал, что на выручку от нее можно будет накупить припасов на два с лишним месяца. Мы договорились, что в следующий раз отправимся по этому маршруту вдвоем, если только медведи не будут просыпаться от спячки.

Поддерживая в помещении температуру на уровне пятидесяти пяти градусов за исключением тех промежутков времени, когда мне приходилось стряпать — а это случалось два раза в день, — я надеялся удержать медведей в спячке, чтобы можно было от них отлучиться. Когда прогорят последние угли, температура, конечно, опустится до десяти — пятнадцати градусов и мои питомцы спокойно проспят до нашего возвращения. Ларч заверил меня, что по всем индейским приметам в ближайшие десять дней продержится солнечная и морозная погода.

Мне никогда не забыть, с какой душевной, искренней улыбкой встретил меня на пороге своей хижины Ларч, какими ласковыми, добрыми словами он приветствовал меня по обычаю Бобров; пожалуй, никакой другой народ не знает таких радушных приветствий. «Моя земля дышит свежестью и ароматом, потому что ты пришел!» Или так: «Бог Солнца улыбается ясней, деревья стали зеленее, снег ярче заблистал там, где ступила твоя нога!»

В других краях нашего континента такие слова показались бы преувеличенной лестью, их сочли бы чушью и ерундой, но у Бобров все говорят то, что думают.

Сперва я очень огорчился, что приволок на себе здоровенный кус лосятины, и пожалел о том, что напрасно тащился пять миль по рыхлому снегу, сгибаясь под его тяжестью. Оказалось, что Ларч и сам убил лося, и у него было достаточно мяса для собственного пропитания и для того, чтобы положить приманку в свои капканы. В тайнике для съестных припасов у него висела туша в полтонны весом, однако он меня утешил, что, дескать, моя лосятина лучше, сочнее и жирнее, чем у него. Мы разделали этот кусок, надели на вертел и зажарили на осиновых углях в очаге, где уже жарилась картошка. Жареная картошка показалась мне сказочным лакомством, я давно ее не пробовал, с тех пор как я перевернулся на порогах Отет-Крика и Черный Громила сожрал все мои запасы.

Мы с Ларчем на пару впряглись в тобогган, на котором были сложены наши припасы, снаряжение и спальные мешки, и поволокли его вверх по каньону к бассейну реки Фрейзер, до которого было миль пятнадцать пути. Отроги Скалистых гор начинаются с широкой безымянной седловины, не отмеченной ни на одной карте. Мы направлялись к озеру Первис, которое находится в бассейне реки Маккензи; иначе говоря, чтобы дойти до него, предстояло миль на десять углубиться в область Арктического бассейна. По счастью, Ларч заранее отметил зарубками на деревьях наш путь и проложил некое подобие тропы всюду, кроме тех мест, где стояли его капканы, — там он нарочно уничтожил все следы человека.

За первый день пути мы прошли столько, что до Скалистых гор оставалось не больше одной мили. Мы продвигались так быстро, потому что почти все капканы на нашем пути были пустые, по-видимому, звери к ним даже и близко не подходили. Из ружья двадцать второго калибра Ларч подстрелил двух рыжих лисиц, горностая и куницу, шкурки он снял и заморозил, надев их предварительно на ивовые распорки, с тем чтобы весной их можно было разморозить, хорошенько растянуть, очистить и высушить. Вечером мы расчистили себе в снегу площадку у входа в большую пещеру, но скоро нам пришлось оттуда убраться, потому что в пещере, оказывается, жили два медведя-гризли. Мы их, правда, не разбудили, однако разжигать костер рядом с их логовом было опасно, потому что нашими пулями медведя-гризли не остановишь. Отойдя на полмили в сторону, мы нашли у подножия скалы удобное место, защищенное от ветра, устроили загородку из ветвей хемлока и карликовой сосны и разложили костер; его тепло, отраженное скалой, согревало нас всю ночь. Ларч спал крепко, как убитый, а мне не давали покоя мысли о Расти, Дасти и Скрече. Мало того, что у меня ныли все мускулы, а тут еще начали мерещиться разные страхи, от которых мне было не до сна.

Когда мы перевалили через Скалистые горы, Ларч собрал еще шесть шкурок. Я как-то не думал тогда о страданиях, которые пережили эти животные, погибавшие от холода среди физических и душевных мук. Может быть, я не вспоминал об этом потому, что все время приходилось думать, как бы самому не замерзнуть. Подпрыгивая и притопывая то одной, то другой ногой, я исполнял какую-то дикую пляску смерти вокруг блестящего ободранного трупика. Наверное, это жуткое зрелище не производило слишком гнетущего впечатления, потому что пять из шести попавшихся в капканы зверьков успели околеть от холода еще до нашего прихода, и мне не пришлось своими глазами видеть предсмертный ужас во взгляде добиваемого животного.

К вечеру поднимался арктический ветер, на нашей широте он принимался дуть около трех часов дня. В озерном крае мы не пользовались механическими средствами для отсчета времени, словно знание точного часа помешало бы нам наслаждаться той жизнью, которую вели наши предки тысячу лет назад. По словам Ларча, температура упала до пятидесяти градусов ниже нуля. Через каждые полчаса мы отдирали сосульки, намерзавшие от нашего дыхания по краям капюшонов. Щелочки на деревянных масках, которыми мы прикрывали лицо, были такие узкие, что в них нельзя было просунуть и двадцатипятицентовую монету; каждый час они покрывались сплошной ледяной коркой; однако же приходилось терпеть, чтобы не ослепнуть от снега и не обморозить веки. Чтобы сохранять тепло, нужно было оставаться сухим, поэтому мы взяли за правило останавливаться и отдыхать, как только почувствуем, что вспотели. Отсыревшее белье вызывало крайне неприятное ощущение, а в худшем случае это могло кончиться простудой.

На берегу озера Первис мы убрали снег от дверей хижины, которую Ларч несколько лет тому назад отремонтировал, очистил от грызунов и обставил самыми необходимыми вещами. Эту ветхую постройку, без окон и деревянного настила на полу, соорудили старатели в 70-е годы прошлого века во время золотой лихорадки, охватившей тогда всю область от гор Оминека до цепочки озер реки Нейшен. Строитель, видать, хорошо знал свое дело; по словам Ларча, какие бы вокруг ни наметало сугробы (а порой они бывают от семидесяти до ста футов высотой), ни разу не бывало так, чтобы вокруг хижины они поднимались выше, чем до середины стены, включая и тот снег, который скатывался с каменных плиток кровли. Помещение было рассчитано на двенадцать спальных мест, расположенных в два яруса; отапливалось оно шведской печью, которая занимала всю стену напротив входа; печь поглощала огромное количество дров, однако имела то достоинство, что на ней можно было приготовить обед, способный утолить голод наработавшихся на морозе людей. Если умеючи уложить в топке дрова, дать им хорошенько разгореться с приоткрытой заслонкой, а когда они прогорят, подбросить еще порцию дров и закрыть заслонку, чтобы они там горели потихоньку, то эта гигантская печь всю ночь хранила тепло, и к утру оставалось еще довольно жару, чтобы приготовить на завтрак овсянку, пеммикан, лепешки и черный чай.

Наутро мы взобрались на гребень скалистого хребта, расположенного с юго-востока от озера Первис. С высоты перед нами открылся вид на бескрайние просторы, почти в самом центре гигантской заснеженной низины у подножия горы Маунт-Нейшен, темнеющей на горизонте, словно туча, виднелась протянувшаяся на девяносто миль цепочка озер Нейшен. На открытых солнцу местах температура достигала семидесяти градусов выше нуля, а рядом, в каких-нибудь двадцати футах, под сенью хемлоков, стояла зимняя стужа и температура держалась на минус тридцати. После того как Ларч показал мне все известные золотоносные речки, впадающие в Нейшен-Ривер в ее верховьях, мы стали строить планы, как будем добывать золото, вот только дождемся припасов, которые нам должны доставить весной. Годовалые медвежата без труда найдут себе достаточно корма в бассейне реки Нейшен-Ривер. Этот громадный бассейн занимал пространство в десять тысяч квадратных миль, на нем высились горные пики, здесь можно было увидеть арктическую тундру и сфагновые болота, луга, пересеченные речными каньонами и озерами, встречались тут и березовые саванны, и поросшие густыми лесами горные склоны, и вся эта территория была надежно отгорожена от остального мира, медведь мог прожить тут всю отпущенную ему природой четверть века, ни разу не услышав ни лязга защелкнувшегося капкана, ни ружейного выстрела. Мы с Ларчем обменялись долгим взглядом, который был красноречивее слов.

— Пожалуй, я бы сюда переселился.

— Единственная трудность — это доставка припасов, — сказал Ларч. — Но если ты хочешь, я научу тебя обходиться тем, что дает природа.

Поскольку у нас еще оставались съестные припасы, мы решили еще одну ночь отдохнуть в хижине на берегу озера Первис, прежде чем начать десятимильный подъем по склонам Скалистых гор. Перевалив на западный склон, во время спуска к озеру Такла мы стали часто меняться местами: один тянул тобогган, а другой придерживал его сзади, чтобы он не слишком разгонялся на крутых спусках, не раз попадавшихся нам на протяжении пятнадцатимильного пути по каньону. На голых склонах мы садились на сани и катились, пока не начинало ломить в глазах, как бывает, когда ты впопыхах наглотаешься снегу. По пути нам встречались одни пустые капканы, и мы еще засветло добрались до хижины Ларча на берегу озера Такла.

После рождества дни побежали так быстро, что мы не заметили, как пролетело два месяца и настал март. Почти все время мы проводили вместе. Не знаю, замечали ли медвежата мои отлучки, которые иногда затягивались на неделю, но при моем возвращении они всегда спали и даже ухом не вели. За девять недель почти непрерывной спячки они только два раза вылезали из своего логова: в первый раз они посидели с Ларчем у очага, во второй только вышли на двор помочиться и сразу вернулись назад. Желудок они очистили еще до начала спячки.

В феврале Ларч только два раза проверял свои капканы, чаще делать обход было незачем: во-первых, он уже отловил почти всю положенную норму пушного зверя, во-вторых, произошла зимняя миграция и почти весь зверь ушел в другие места. По своей лицензии Ларч не имел права ставить капканы в других каньонах, с каждого траппера брали официальную подписку в том, что он не будет охотиться вне пределов закрепленного за ним участка. Раньше из-за браконьеров и нарушения границ чужих участков между трапперами то и дело возникали вооруженные конфликты, которые прекращались только после вмешательства Королевской конной полиции.

Если ветер сдувал снег с поверхности озера, то мы проделывали во льду проруби и ловили радужную форель и форель Долли Уорден на приманку из лосятины, а когда жареная рыба надоедала, в хорошую погоду отправлялись бродить по бесчисленным горам и падям, с двух сторон окружавших нашу долину; вели подсчет возвращающихся назад лосей, вапити, оленей, волков и пум. На горных лугах по склонам Скалистых гор нам попадались стада баранов Далля, пожалуй, самых величественных животных Северной Америки.

— Вон сколько миль мы отмахали по снегу, а каково было бы продираться через подлесок и заросли чертова когтя! — частенько повторял Ларч, вспоминая, как трудно приходится путнику летом в нехоженых канадских лесах. В конце февраля разыгралась такая непогода, что нам пришлось засесть дома, и мы занялись изготовлением мебели и разных «предметов роскоши» для меня и для Ларча; мы мастерили корзины для белья, хлебные доски, подставки для обуви, вручную обрабатывая сухие осиновые и сосновые бревна. Когда уже нечего стало мастерить, мы принялись делать заготовки для будущих надобностей. Стук молотков и рубанков, звон пилы не тревожил медведей. Изо всех благ цивилизации мне больше всего недоставало комода; однажды, когда разыгралась метель, мы этим занялись, и пока она не улеглась, все время потратили на удовлетворение этой прихоти. Я обзавелся-таки комодом, который, по меркам дикого севера, оказался совсем недурным образчиком для домашнего обихода. Ларч был знаток не только по части лесных наук, он был еще и мастером на все руки и умел искусно обращаться с молотком, пилой, рубанком и стамеской.

Увлекательной и приятной работы было гораздо больше, чем времени для ее исполнения.

— Трудолюбие, как и счастье, — продукт культуры, — сказал однажды Ларч.

Однако не всегда мы испытывали благородное влечение к труду. Иногда мы праздно сидели у очага и, созерцая игру пламени, рассуждали о великих тайнах мироздания: например о том, есть ли жизнь после смерти, о предначертаниях судьбы и первородном грехе. Не раз в связи с высказанным кем-нибудь из нас туманным предположением ставился вопрос об очевидных практических преимуществах и вероятном моральном уроне, который ожидает нас, если мы вывезем из Форт-Сент-Джеймса и поселим у себя двух индейских скво, чтобы скорее разделаться с работой, которой почему-то ужасно много скопилось под конец зимовки.

Обругав глубокие снежные заносы, из-за которых Форт-Сент-Джеймс отодвинулся на недосягаемое расстояние, и посетовав на мои священные обязательства в отношении трех медведей, мы неизменно кончали тем, что основательно прикладывались к драгоценным запасам черного ямайского рома Мейера, который мы клялись тратить бережливо и потреблять умеренными порциями. На другой день Ларч задавал нам обоим какую-нибудь замысловатую и ненужную работу, и мы что-нибудь мастерили или перелопачивали целые горы снега.

Добавить комментарий

Метки: , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

Яндекс.Метрика
SQL - 89 | 0,321 сек. | 7.85 МБ