Уют милой охоты

Дом охотника всегда отличается от прочих домов. Раньше,
в тихие благо-словенные годы, когда люди не пред-полагали саму
возможность стрельбы друг в друга в мирное время, первым признаком,
указующим на проживание в доме охотника, было ружье. Пусть не на самом
видном месте, где-нибудь в укромном углу кабинета или спальни, оно все
равно попадалось гостю на гла-за, и тут уж у него не было сомнения:
хозяин дома, куда он попал, не чужд благородной страсти.

Теперь, ожегшись на "горячем молоке" убийств, разборок и разбоев,
милиция "дует на холодную воду" и, остерегаясь охотничьего оружия,
которое в руках настоящего охотника никогда не бывает орудием
преступления, требует хранения его под замком в металлических сейфах,
поэтому ружья на крюке или на рогах уже не увидишь. Но все равно
какие-то косвенные признаки, предметы домашней обстановки — чучела
зверюшек и птиц, рога, книги о природе и охотничьи журналы, фотографии,
репродукции с охотничьей тематикой — сразу позволяют наблюдательному
человеку сделать вывод, что в доме живет охотник.

Особенно это бросается в глаза в деревенском доме. Там на стенке в сенцах можно увидеть висящие пялки для правки заячьих и лисьих шкур, где-нибудь в уголке — широкие лыжи с веревочками на носках, в палисаднике у крыльца — остатки издырявленного картона или голенища старого валенка после высечки на них пыжей, а во дворе такого дома разгуливают, покрякивают подсадные утки, погромыхивает цепью рыскала багряно-пегий гончак…
Близость к природе хозяина-охотника захватывает и домочадцев, членов семьи. И тогда охота не разделяет главу семейства и недовольную его безу-держной страстью хозяйку, как это порой бывает, а соединяет семью и наполняет дом тем особым теплом и душевным расположением, которые способны дать только общая любовь и общая увлеченность.
Хозяйка такой семьи знает цену охотничьего трофея и не станет посме-иваться над малыми размерами ощи-панного чирка, не станет подсчитывать, во что обошлась такая добыча, и не будет упрекать мужа-охотника за потерянное время, которое можно было бы посвятить заждавшимся своей очереди домашним делам.
Зная цену охотничьего трофея и от-ношение к нему добытчика, хозяйка постарается приготовить дичь так, чтобы не испортить блюдо и сделать его "гвоздем" семейного застолья.
Не только добытое ружьем — в доме охотника умеют ценить и с толком ис-пользовать все, чем одаривает человека природа. В такой семье гостя попот-чевают всевозможными грибами, моченой брусникой и костяникой,налив-кой из терна, взваром из лесных яблок и груш, настойками из пахучих трав — зверобоя, зубровки, калгана, подадут к сдобренному мятой, душицей или та-волгой ароматному чаю пироги с кали-ной, варенье из лесных ягод — морошки, рябины,земляники, черники, барбариса, смородины, ежевики, лесной малины, княженики, клюквы, брусники…
Сам охотник и сыновья ходят в лисьих или заячьих ушанках, жена — в пальто с куньим или норковым воротником, а дочки — в белых теплых шапках из пуха зайца-беляка, выщипанного из шкурки, взбитого прутиком и спряденного с ниткой, чтобы можно было вязать его крючком.
Только в доме охотника может ока-заться целебная медвежья желчь, бар-сучье сало или вытопленный жир осен-него енота, который затягивает любую рану быстрее аптечных мазей.
Да мало ли что еще может попасться на глаза охотнику на охоте, что может быть с пользой пущено в дело?
Все это придает жилищу охотника особую домовитость и уют.
И в нашей семье женщины не были в стороне от мужского увлечения охотой. Влечение к охоте считалось естествен-ным и одним из самых достойных при-страстий мужчины. Мама и бабушка разбирались в породах уток, не путали дупеля с бекасом, обращали внимание, когда ощипывали птицу, на встречав-шиеся особенности и отклонения от нормы, на то, куда и как стрелян трофей. Они знали, как лучше готовить ту или иную дичь и с чем подать ее к столу. И если за едой попадались дробинки, непременно отдавали их охотникам — по охотничьей примете, эти дробинки следовало снова положить в патрон: на счастье.
Обе они, и бабушка, и мама, во время поездок на лошадях, когда на всякий случай прихватывалось ружье, не раз оказывались свидетельницами случайной попутной охоты то ли на куропаток, которых в те годы было много, то ли на уток или на русака, сметкой с дороги выдавшего близость своей лежки, но на одну из охот они ездили специально. Это бывало каждую весну.
Мама радовалась приближению вес-ны, прибавке света и с появлением пер-вых проталин пекла "жаворонков" — подобие птиц из теста со сложенными на спине крыльями, хвостом в виде веера и изюминками вместо глаз. Двумтрем птицам закладывались, как сюрприз, завернутые в кальку гривенники, а прочим в клюв вставлялись сложенные вдвое бумажки с посланиями и шутливыми поговорками-нравоучени-ями.
—    Скоро уж и тяга, — напоминала мама, выкладывая на блюдо румяных, аппетитно пахнувших "жаворонков".
—    Кому тяга, а кому — жаворонки, — поддразнивал ее отец. — Ты уже с до-бычей. В Италии, говорят, на жаворон-ков охотятся… Опять что ли, на охоту всем кагалом — где это видано?
"На охоту" — это отцу и деду. "Кагал" — это мама, бабушка и я. Самый младший из "кагала", я бурно протестовал.
—    Да шутит он, — рассудительно осаживала меня бабушка. — Каждый год одно и то же. Повезет, куда он денется? Не будет лошади — пешком пойдем…
Наступал апрель. С крыш сползали остатки снега, сверкавшая ручьями и мокрыми ледяными черепками дорога курилась паром, на ней уже шумно гро-хотали колеса, по спинам пригревшихся на солнце, сонно пережевывавших жвачку коров бегали скворцы, выхваты-вали вылезшую зимнюю шерсть.
И вот, наконец, сняты с ковра под рогами, протерты ружья, отобраны патроны и набиты патронташи — завтра на тягу!
Отец сходил на конный двор, запряг самую смирную из закрепленных за ним лошадей, рысистую кобылу Былую Мечту в линейку — допотопный экипаж, на котором сидят боком, спиной друг к дружке, свесив насторону ноги на длинную боковую подножку. Линейка — экипаж тяжелый, многоместный, для пикников, в него обычно закладывают пару, но нас всего пятеро, никакой поклажи, а ехать недалеко, справится и одна лошадь. Да и оставлять пару лошадей на попечение женщин более рисково, чем одну.
Охотники берут и Лушку — английскую сеттерицу с темными ушами и мелкими рыжевато-голубыми "веснушками", осыпавшими ее морду. "В гречку" — называет отец масть Лушки. Примерно так же окрашена и Былая Мечта: светло-серая, почти белая шерсть густо усеяна небольшими, в горошину, пятнами. У нее жесткие длинные белые ресницы, лиловые блестящие глаза и розоватые, в нежном пушку, ноздри. Она родилась в тот год, когда жеребятам давали имена из двух слов: "Звонкая Песня", "Морской Прибой", "Ранняя Зорька"…
Когда на конном заводе, где работает отец, начинается выжеребка, люди ломают головы, выдумывая жеребятам клички так, чтобы первая буква была такой же, как у матери, а заглавная буква отцовского имени была второй или хотя бы находилась посередине. В процесс "крещения" вовлекались и члены семей.
—    Мать — "Заноза", отец — все тот же "Пеликан", — давал задание отец, приходя на завтрак. — Нужно имя для кобылки.
И мать, по образованию учительница русского языка, с удовольствием включалась в игру со словами, чем-то похожую на разгадку кроссворда, в ре-зультате которой новорожденные ры-саки-орловцы получали имена.
… Править линейкой берется дедушка. Он переиначивает длинное роман-тическое имя лошади и шутливо назы-вает ее "Баба-Мотя". Добродушная кобыла с белесыми ресницами и розо-ватыми веками, с забрызганной пят-нышками мордой и в самом деле сма-хивает на простоватую веснушчатую бабу, которая сознает свою неказис-тость, стесняется ее и потому допускает какие-то неловкие действия. Страгивая с места неуклюжую редко находящую себе применение линейку, Былая Мечта заступает за вожжу, путается в ней и нервничает, стараясь поскорее исправиться.
—    Ну-ну, Баба-Мотя! Ножку! Ах, ста-руха-нескладуха, переступи… Ножку!
Отец держит ружья, стараясь, чтобы они не касались друг друга. Мама и бабушка сидят на другой стороне, я спиной чувствую округлую бабушкину спину, когда она откидывается на тряс-кой дороге. Мои ноги далеко не достают до подножки, меня забавляет, как они раскачиваются в "вольном полете", тычутся в сапоги отца.
—    Гляди, не потеряй, кулёма, — по-казывает взглядом отец на мои болта-ющиеся ноги. — Новые башмаки на что надевать будешь?
Мы едем на охоту! На тягу! Сердце мое прыгает от радости, мне хочется соскочить с линейки и, как засидев-шейся за долгую зиму Лушке, бегать кругами, заскакивать то справа, то слева, обгонять лошадь и снова воз-вращаться к линейке…
—    Подожди, — трогает отец деда за плечо, тычет рукой в сторону собаки, давая понять ему, глухому, что надо посадить Лушку на линейку. — Надо взять ее, того гляди, попадет под колесо, отдавит лапу! Совсем ошалела от радости.
Отец хлопает ладонью по кожаной подушке, и Лушка сама, пометавшись, вскакивает на сиденье.
—    Держи ее!
Собаку поручают мне. Я обнимаю ее за шею, вцепившись в шелковистую шерсть, прижимаюсь к ее боку ухом — она подрагивает от нетерпения, у нее бешено колотится сердчишко, внутри что-то похлюпывает, погукивает, как в музыкальном инструменте: скорее, скорее бы оказаться в лесу, на охоте, скорее бы действовать!
Мы едем сенным зимником — по нему фуражиры зимой возят сено с лесных дальних покосов. На березе, подступившей к дороге, висят клочья выдранного с возов сена.
—    Ноги! — предупреждает осторожный дед, подбирая вожжи. — Не прижало бы к дереву!
Береза остается в стороне, но мама и бабушка на всякий случай поджимают колени.
На пути препятствие — речонка Ши-ряйка. Летом она почти пересыхает, прячется среди черемушника и таволги, в зарослях крапивы и мать-мачехи, но сейчас она разлилась, ее надо пе-реезжать вброд. Напустив близко ло-шадь, с плесика брода срывается пара чирков, уточка и селезень, с мелодич-ным тиликаньем скрывается в лесу. Ло-шадь топчется, не решаясь войти в воду.
—    Ну-ну, Баба-Мотя, не робей, дуреха! Давай, милая!
Напрягшись крупом, Былая Мечта торопливо выносит нас на ту сторону разлившейся речки. Вода журчит за колесами, заливает подножки — жен-щины ойкают и задирают ноги.
—    Вот "обоз"! — усмехается отец. — Шуму от вас…
Он курит самодельные папироски, забивая их с помощью машинки таба-ком "Золотое руно". От отца тянется медово пахнущий дымок, собака сбо-рит губу и чихает, а я думаю, что, когда вырасту, буду тоже сам набивать машинкой гильзы и курить такой вели-колепный табак.
Но вот дедушка останавливает лошадь. Мы на месте.
—    Никуда не уходи, — наказывает мне отец. — Ты теперь тут единственный мужчина — приглядывай за лошадью!
Лошадь, конечно, остается на попе-чение мамы, но слышать такое все рав-но приятно. Хорошо, если бы случилось что-нибудь такое, чтобы я мог проявить свое мужество, спасти женщин, — за-гадываю я про себя. — Ведь я уже боль-шой, мне осенью в школу…
Привязав "Бабу-Мотю" к березе, за-кинув ружья за плечи, охотники уходят в глубь длинной поляны. То размашистым галопцем, то стелющейся рысью, Лушка челноками мечется перед ними, пока отец не приструнивает ее свистом и не заставляет идти у ноги.
—    А березовка?! — я вспоминаю, что дед обещал мне подсечь березу и под-весить бутылочку для сока.
Охотники уже далеко ушли, когда я нагоняю их с приготовленной бутылкой, но дедушка возвращается, выбирает березу, аккуратно подрезает кору ножичком, извлеченным из чехольчика (у него все в чехольчиках и на привязи, все под рукой), подвешивает бутылку, окунув в нее соломинку. По соломинке тотчас сбегает прозрачная, как слеза, капля сока.
—    Посматривай! Если переполнится — отпей! Потом забьем прутиком и замажем глиной, чтобы зря не плакала.
Я возвращаюсь на линейку. Наступает время тихого созерцания густеющих сумерек, отходящего ко сну весеннего леса. Солнце садится, усталым красным глазом проглядывает в частом кружеве ветвей. Но еще по-дневному бойко гомонят птицы, где-то томно постанывает голубь, суетятся дрозды. С заходом солнца строжает воздух, сильнее пахнеьразмякшей талой землей, золотом наливается высокое, с застывшей над лесом грядой облаков, небо. Мама и поднявшая воротник, на-хохлившаяся бабушка переговаривают-ся вполголоса, стараются по голосам узнать птиц, любуются небом, отмечая изменение его красок, вспоминают подходящие обстановке стихи. Сквозит на зареве темнеющих небес И мелким предо мной рисуется узором В весенние листы едва одетый лес, На луг болотистый спускаясь
косогором… — потихоньку декламирует мама.
—    Толстой? — угадывает бабушка. — Тот, Алексей Константинович?
Над нами береза, за которую привя-зана лошадь, ее "весенние листы" только-только проклюнулись, размером не больше копейки, они опушили свисающие плети плакучих ветвей. И есть "темнеющие небеса", с все еще подсвеченной упавшим за лес солнцем кромкой облаков, а "болотистого луга" нет — длинная поляна с редкими бере-зами и елями окаймлена густым темным ольшаником и кустами ивняка, за которыми угадывается все та же Ши-ряйка, — а вдоль нее, как говорит отец, "самая тяга".
Но вальдшнепов пока нет. Где-то за частыми ольшинками и кустами с едва различимыми белыми "зайчиками"-пу-ховками настойчиво зовет уточку, тир-ликает на Ширяйке селезень-чирок. Тот же, с брода, или другой?
—    Не подумаешь, что это утка, — го-ворит бабушка. — "Настоящий", кряко-вой селезень шипит, а этот — как свер-чок. Только большой-большой.
Из темной глубины деревьев, из лес-ных чащ наползают белесые сумерки, но небо и лес все еще полны звуков: блеет небесный барашек-бекас, чеко-чут и посвистывают дрозды, чмокает и словно вздыхает раскисшая, распухшая от воды земля, журчит в талах разлившаяся Ширяйка… Высоко над нами, поблескивая белыми брюшками в лучах ушедшего за край земли солнца, посвистывая разноголосо, позванивая крыльями, шумно проходит утиная стая. И все бормочут, бормочут сонно, убаюкивая вечерний лес, где-то далеко за Ширяйкой тетерева.
Стало заметно свежеть. Мама укрыла меня старой отцовской курткой, я поджал ноги, угнездился, привалясь к грядушке линейки. Тепло, уютно… Как там, течет ли моя березовка? Надо бы сбегать, поглядеть, но не хочется менять позу, вылезать из-под куртки. "Баба-Мотя" всхрапывает, звучно пе-рекатывает в зубах железо удил, зас-тояло топчется, покачивая линейку взад-вперед, взад-вперед… Будто укачивает ко сну — от колес к мягкой дернине уже промялась колея.
—    Не замерз?
—    Не-а… А кто это так: "пи-ти… пи-ти…"?
—    Не знаю. Птичка какая-то. Ишь, как ты свернулся, "окуклился". Может, поспишь?
—    Не-а…
И вдруг над нами совсем близко — новые, незнакомые звуки: ци-си… ци-си… хор…хор…хор…
Из-за березы выплывает в неровном полете, как огромная бабочка, птица с голубя величиной, с длинным, опущен-ным вниз носом… Вальдшнеп!
—    Вот где надо было бы встать нашим охотникам!
—    А что — к ним пошел?
—    Да нет — отвернул!
Мама бормочет, не сразу вспоминая: Прохладой дунуло, и прошлогодний
лист
Зашелестел в дубах… Внезапно
легкий свист Послышался; за ним, отчетисто и
внятно,
Стрелку знакомый хрип раздался
троекратно,
И вальдшнеп протянул — вне
выстрела…
Но не успела она договорить, как — ба-бах! — прогремел выстрел. Кажется, это стрелял отец: в его дальнем углу.
—    Ах, ах, ах… — прокатилось по лесу эхо.
Фигура дедушки, стоявшего на ближ-нем краю поляны, затушевалась сумер-ками, его уже не видно. Или он спря-тался, прикрылся какой-нибудь елочкой?
—    Ба-бах! Ба-бах! — раздается дуплет. Это ближе к нам. Значит, дедушка. Убил?
Лошадь вскидывает голову, вострит уши и косится на звук выстрелов. Убил или промазал? Я сбрасываю куртку, соскакиваю с линейки.
—    Куда? — одергивает меня мама. — Не мечись: тебе что сказано? Будешь бегать — не возьмут больше!
Это уже серьезно. Да, отец так и ска-зал: не возьму! Но так хочется узнать, каков результат…
И снова звучит выстрел, отдавшись эхом. Это опять дедушка. Женщины на линейке вполголоса переговариваются. Мама опять, запинаясь, вспоминает стихи:
—    Удара тяжкого далекие раскаты, Слабея, замерли. Спокойствием
объятый,
Вновь дремлет юный лес, и облаком
седым
В недвижном воздухе висит
ружейный дым…
Не помню, как дальше, — признается мама. — Надо перечитать Толстого…
Нет, ружейного дыма отсюда не видно. От речки на поляну наползает легкий туман. Там, где стоит дедушка, вспыхивает фонарик. Его лучик шарит по земле, высвечивает снующую Луш-ку, комли деревьев и кусты. Значит, убил! Ищет упавшую птицу!
Фонарик поблуждал и потух. Вот по-смотреть бы, кого он нашел!
—    Ты опять туда? — удерживает меня мама.
—    Да нет, — ершисто бурчу я. — Про-верю, как моя бутылка.
Она почти полна. Пусть повисит еще, пока не вернулись охотники.
Совсем стемнело. Небо на восходе прокололи первые звезды. А на западе все еще светлеет, зеленовато подсве-чивает полоску низко застывших обла-ков, апрельская зорька. Темными ко-пешками застыли на темной линейке мама и бабушка, смутно светлеет пе-речеркнутый наискось темной оглоблей силуэт лошади. Она поматывает головой и звякает колечком дуги. Какая-то большая птица вплотную мягко налетает впотьмах и бесшумно шарахается в сторону. Сова?
Наверное, уже и стрелять нельзя: темно. И в самом деле, из глубины по-ляны слышатся голоса и шаги. Не раз-бирая в темноте дороги, расплескивая сапогами лужи, идут отец и дед. Опе-режая их, на меня радостно кидается, чуть не сбивает с ног, мокрая Лушка. У охотников на поясах висят птицы: у отца одна, у деда две. Охотники весело возбуждены, будто под хмельком. Дедушка отдает свою добычу мне:
—    На-ко, полюбуйся, какие красавцы!
От прохладных вальдшнепиных перьев великолепно пахнет ветром,чем-то лесным и свежим, что разлито в захо-лодавшем ночном воздухе. Даже в темноте видно, как огромны и черны сдвинутые к затылку глаза птиц.
—    Ну как, не заснули? Зазябли, не-бось? — издали кричит отец.
—    С полем, что ли? — вопросом на вопрос отвечает бабушка. — Палили вы хорошо, раз десять, пожалуй, пальнули.
—    Ох, мазал! — хохочет отец. — Бес-пощадно смазал по трем.
—    Гм, "беспощадно", — хмыкает мама. И, ревнительница русского языка, по-учительски — мне от нее тоже частенько перепадает — поправляет отца: — Как ты говоришь?! — Беспощадно можно убивать, а не мазать!
—    Бес-по-щадно! — громогласно-весело настаивает отец. — Заяц на меня вышел, белячок — вот так, рукой подать! До тяги еще, конечно. Сел, смотрит — Лушка у деда была. Я ему из-за елки — "тпрру!" — как он взовьется, как прыснет через поляну — только брызги из-под ног! Штаны мохряс-тые, белые, а спина уже чалая!
Я знаю, зайцев в такое время стре-лять нельзя, и не удивляюсь, что отец отпустил беляка. Вот бы поглядеть, как он удирал!
—    Не забудь бутылку, — напоминает мама.
Дедушка обстругивает сучок, затыкает им подсечку, а я замазываю ее землей. Земля намокает, из-под нее сочится, но не капает, как раньше.
Мы рассаживаемся на линейке. Те-перь вожжи в руках у отца, он правит лошадью. Лушка сидит между мной и дедом.
—    Молодцом собачка! — гладит он Лушкину голову. — Стреляю — вальдшнеп бит чисто, падает тряпкой, — рассказывает дедушка. — А куда упал — не слышу, конечно… Ищу — нет. Посвечиваю фонариком, зову Лушку — как сквозь землю провалился! Куда же он мог деться? А потом замечаю — собака крутится на одном месте и все наверх тянется. Посветил фонариком, присмотрелся — а он в развилке осинки застрял, завис! Тряхнул ее — свалился… Умница, Лукерья! Молодчага!
Застоявшаяся, продрогшая лошадь просит хода, отец то и дело пускает ее рысью. В темноте я не узнаю дороги, по которой мы ехали. Густые ели на-плывают из тьмы разлапистыми вели-канами, неожиданно близко вырастают кусты. Запутавшись в сквозном кружеве березовых ветвей, помигивают звезды. В лесной глубине притаилась ночь, полная тайн. И все так же играет в темном небе, дребезжит неугомонный баранчик-бекас — когда он спит?
Линейка с ходу, с плеском и брызгами преодолевает брод. С нашим при-ближением к нему, лопоча крыльями, с воды поднимаются птицы. Сипло жвя-кает селезень.
—    Кряквы! — отмечает отец. — По-любилась им эта лужа!
Я жестами даю деду знать, что мы опять подняли на Ширяйке уток.
—    А что, бормотали ли на зорьке те-терева? — спрашивает дед.
—    Ого, еще как! — развожу я руки.
—    Надо ток найти, — загадывает он. — Пора.
—    Как же ты будешь искать — глухой? — повертывается, тычет ему в ухо бабушка. Он догадывается, что речь идет о его глухоте, игриво подталкивает меня в бок:
—    Вот мои уши! Вместе пойдем. Не проспишь, Когтигомо, вождь команчей?
Какие еще могут быть сомнения!
—    Вот и отлично, на той недельке сходим, поставим скрадок, а денька через три в него наведаемся… И, гля-дишь, принесем петушину!
Вот мы и дома. Возбужденные, гро-могласные, как после веселых гостей, ссыпаемся с линейки. Дом встречает нас тишиной, теплом протопленной на ночь печи, запахами раскаленных угольев. Отец уезжает распрягать лошадь, бабушка и мама начинают готовить ужин, а дед, как всегда после охоты, сразу же, пока не присох пороховой нагар, собирается чистить ружья.
—    Я уж думала, не заблукались ли ночью в лесу — темь-то какая, -при-читает тетя Маня, пожилая женщина из села, которая помогает маме управ-ляться с коровой и по дому. — Вас нет и нет… Самовар давно скипел, остыл уж, небось, размолодить надоть…
—    Маняша, дай-ка мне горячей во-дички, почистить ружья, — просит де-душка.
Он берет медный таз — в нем летом варят на дворе варенье, — кидает в него тряпку, наливает воды и принимается промывать стволы. Шомпол, как насос, втягивает в стволину воду, чавкает, фырчит, издает какие-то непотребные звуки. Этого дед не слышит, но запах… После стрельбы дымным порохом сомнительный запах растекается по кухне. Мама, входя, морщит нос.
—    Это не я, — шутливо оправдывается дед. — Вождь команчей, наверное, — кивает он в мою сторону. — Иль Маняша, — смущает он тетю Маню.
Приходит отец, и мы садимся ужинать. На столе тоненько сопит, огненно посвечивает окошками поддувала самовар. Темные окна отражают огонь большой висячей, с круглым фитилем, лампы, наши лица, посуду на столе. На ручке двери висит небрежно накинутый патронташ, на нем — три вальдшнепа. Это час любования дичью. На полу под ней лежит наша красавица-сеттерица. Это, как она считает, ее добыча. На дверную ручку всегда подвешиваются трофеи. Осенью и зимой там бывает заяц, только под ним располагается не Лушка-Лукерья, а выжловка Затейка: по такому случаю ей разрешается войти в дом, чтобы поесть на кухне и полежать у двери, насладиться близостью зайца.
Я вспоминаю о заткнутой сучком бу-тылке, настаиваю, чтобы все отведали моего угощенья, березовки.
—    Что ж, — причастимся! — дедушка торжественно поднимает кружку. — Без этого нет весны. Земные соки! С полем!
Сладковатый сок пахнет свежераско-лотым березовым поленом, приятно освежает, холодит рот.
Мама, отстраняясь от пара, снимает крышку самовара, ложкой вынимает из него сварившиеся яйца:
—    Ну, граждане, говорите: кому всмятку, кому в "мешочек"?
Я крошу хлеб, мешаю его со "смят-кой", добавляю сливочного масла — вкусно!
С таким же удовольствием пью горя-чий чай с топленым молоком, с медом, с подсохшей в русской печи творожной запеканкой…
У родителей своя спальня, бабушка и тетя Маня спят в комнате по соседству с кухней, а мы отдельно вместе с дедом. Меня после чая сразу же отправляют в постель. Я подоткнул со всех сторон одеяло и уже сладко угнездился в кровати, когда приходит дедушка. Он снимает куртку и замирает у изголовья. На кроватной спинке у него висит иконка — эмалевый образок Божьей Матери в серебряной оправе. Утром и вечером он читает короткую молитву. Он всегда немного стесняется меня, косится, и я, чтобы успокоить его, делаю вид, что сплю. Через щель приоткрытой двери падает сеет, слышно, как женщины, позвякивая ножами и ложками, убирают со стола посуду. Как все глухие, дедушка шепчет слова громко, с присвистом и причмоком губ. Из-под одеяла мне видна его непод-вижная, в сподней рубашке, фигура с опущенными плечами, со склоненной головой и натянувшейся на шее двойной жилой. Он молится за всех нас, мне и покойно, и немножко боязно Неведо-мого, к Кому обращены не очень понят-ные слова и от Кого зависит наше бла-гополучие. У дедушки почему-то вино-ватый вид, и мне жаль его, в его непри-вычной покорности, хочется сделать то, на что я не решусь: обнять его, по-чувствовать запах старого серебра, который присущ всем его вещам, и он поймет, как я его люблю…
Перекрестившись, он ложится на заскрипевшую кровать. Сеет за дверью гаснет, становится темно. Ко мне мягко запрыгивает кот, устраивается в ногах и влажно, бархатно мурчит.
За окном ночь. Там остался похоло-давший воздух, запахи земляной прели, полой воды и проклюнувшихся ли-сточков берез, далекое позванивание крыльев идущих под звездами утиных стай… В глазах у меня все еще стоит длинная, выдохнувшая легкий пар по-ляна, силуэты идущих из ее глубины охотников, выплывший из-за березы, как огромная ночная бабочка, словно бы зависший над нами в закатном небе вальдшнеп…
Мне уютно в мягкой постели, по ком-нате растекается пахучее дровяное тепло протопленной печи, меня убаю-кивает ласковое мурчание кота, моно-тонное пиликанье сверчка на кухне…
Пройдет ночь, за ней день и еще одна ночь, начнется новая неделя, и мы с дедушкой пойдем спозаранку искать тетеревиный ток, ставить на нем шала-шик. А потом ночью пойдем на охоту!
Ах, поскорее бы он приходил, этот день!

Похожие статьи по выживанию:

Добавить комментарий

267
Метки: , , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

SQL - 22 | 0,326 сек. | 10.89 МБ