Глава 17. Ретирада, сиречь отступление

Снова бурлачу. – Здравствуйте, я – поручик Киже. – Верблюд: Humph! – Полет на крыльях бриза. – Дождь на закуску

Когда я был в десятом классе, мы с Рыжей Нинкой с нашей улицы баловались очень интенсивно, возились до боли в яичках, практически постоянной.  Она уже на втором курсе института училась и горячая была, как печка; плюнь – зашипит.  Ну и добаловались.  Дело житейское.   Пришлось ей, бедненькой, идти выскребаться – так это, кажется, у них называется.  Бессердечная врачиха так ей и сказала: Любишь, мол, кататься, люби и саночки возить.

В тот день безжалостная эта пословица не раз приходила в бедовую мою головушку.  Из аппендикса, куда меня затащило «авось», пришлось выбираться вброд и тащить на себе саночки-катамараночки.  Ветер был жесткий, встречный, и ни парус, ни весло не годились.  Пришлось сочинить упряжь и тащить «Фрегада» назад, бурлак бурлаком, и не было ни минутки оглянуться вокруг на чудный пейзаж, которым недавно любовался взасос.  Какие тут любования, когда голова опущена, руки болтаются, как у Репина, а глаза таращатся под ноги – не дай Бог рухнуть в какую-нибудь ямищу или затащить судно на мель.  Где помельче, по щиколотку или около того, там было попроще, там я пер напрямую по середине.  Когда же начались невеликие, но глубины и омутки, пришлось обходить по берегу разные заливчики, и оттого путь удлинялся не в меру.  Горько было вспоминать, как я недавно скользил себе в ту сторону под свежим ветерком, истекая поросячьим восторгом.  Думал, Господа Бога под уздцы ухватил.  Подспудно я уже слегка запаниковал: а не выйдет ли так, что залетели мы в аппендикс за пару дней, а выбираться будем неделю?  И что тогда?  А вот что: выпью я всю воду, или почти всю, и придется мне тем же милым манером, пехом-пехом, нога за ногу, возвращаться в блаженную бухту Косшохы пополнять запасы.  От этих мыслей хотелось кого-нибудь укусить, но кусать-то некого, кроме самого себя. А себя жалко как-то, и без того шишки на меня сыплются, как из корнукопии какой.

Так проталкивался я сквозь пространство с очень неясными перспективами и превеликими трудами, шмурыгая тяжеленными сапогами по песчаному дну, шлеп да шлеп, и только хотел сам себе пожаловаться на монотонность бытия, как налетел шквал с ливнем и, что называется, умыл меня.  Уж если судьба заделается сволочью, то оттягивается от души, как запойный пьяница.  Пока не потопчет, не измордует тебя в кровь, в печенку, в селезенку, не успокоится.  У Шекспира это изящней высказано.  When sorrows come, they come not single spies, but in battalions. Но на то он и Шекспир.  Куда нам до него. Впрочем, был он, не был – тоже мрак.  Тут мы с ним два сапога пара.  Был, не был – один хрен.

По-хорошему, надо бы мне после дождя остановиться, развести костер, согреться да обсушиться.  Промок ведь до трусов, аж в промежности терло.  Но уж больно страхи обуяли, и стал Бузуляк-музуляк этот казаться какой-то дьявольской западней, откуда грешникам вроде меня нет возврата.  Хваленый мой разум, чуть ли не с большой буквы, начал потихоньку сдавать.  Так и казалось, что вслед за дождем еще какое-нибудь дерьмо на меня обрушится.  Ладно, решил я, на ходу согреюсь и обсохну.

Попер дальше, все так же спотыкаясь, не слыша ничего, кроме надоевшего плеска сапог в мелкой воде, и не думая особо ни о чем.  Вместо мыслей были муть и предчувствия.  Ну в точности как один умный-безумный человек восклицал: Я погиб, это ясно! Мне уже нет спасенья! И ничего возвышенного нет в моей голове. Я задыхаюсь… Вот именно.  Ну ни граммулечки возвышенного в моей голове – потому как откуда ему взяться?  Правда, когда косил глазом на саксаульники по берегам, то их трагически задранные, изломанные руки казались этюдами к «Гернике».  Иногда, впрочем, мерещилось, что руки эти вздымаются горе довольно саркастически, на еврейский манер: Соседи, мол, посмотрите на этого идиота…

Чтоб попридавить трагедию и сарказм, снова затянул «Дубинушку»,  только Шаляпин из меня стал никакой, и вместо мелодии получался неблагозвучный хрип.  Песня быстро сошла на нет, благо и слова все вышли, какие знал.  Да и ни к чему это.  И без пенья, уходя в себя, тупея, я становился непроницаем для всяких переживаний, кроме каторжной усталости и закипающего где-то вглуби отчаяния с отчетливой траурной каемочкой.

День уж почти весь вышел, а я все еще не добрался до стоянки Уютной, и непохоже было, чтоб я к ней приближался.  Почему-то было очень важно до нее дойти.  То был бы знак, что я в своем, знакомом мире с привычными, измеримыми расстояниями и временами, а вовсе не блуждаю по притоку Леты, где все может быть, где непонятно, есть ты на самом деле или чья-то выдумка, поручик Киже в брезентовых лохмотьях, Vater morgana[53], а этот клятый Бузуляк, небось, закольцован, и ходить тебе  здесь по кругу до скончания веку на потеху местным шайтанам.

Ничего такого я тогда, конечно, не продумывал в деталях и словах, а просто был такой комок решимости идти хоть всю ночь, лишь бы добраться до Уютной. Наверно, первые пересекатели Атлантики или Тихого чувствовали что-то похожее: плывешь, плывешь сквозь океан, а он, сука, никак не кончается.  Тоже мужички могли подумать, что незаметно перебрались в другое измерение, по-нонешному говоря.  За облака куда-нибудь.  Не знаю, как они там с этим разбирались, а я себя примерно так уговаривал: представь, что этот путь до Уютной – просто толстый и скучный роман или трактат, который нужно перевести.  Ты про такие вещи все знаешь.  Достаточно долго-долго молотить по клавишам, и страшенный кирпич непременно перемелется в труху твоих слов.

Не ведаю, выдержал бы я тогда характер или повалился бы в конце концов на песок, так и не переломив судьбу, если б не верблюд.  Я прямо остекленел, когда свернул за мысок и увидал эту нелепую фигуру.  Похоже было, что он так и стоял здесь недвижимо с момента нашей первой встречи, по колено в воде, все так же симметрично жуя свою жвачку, которой у него, небось, неисчерпаемые запасы, как у американцев чуингама.  Ни дать, ни взять памятник самому себе.  Статуя.

Я ему не то, чтобы страстно обрадовался, но боевой дух мой он поддержал, это определенно.  Стоя напротив его жующей морды, я обратился к нему с речью примерно такого содержания:

— Дорогой, многоуважемый Верблюд!  Спасибо тебе за то, что стоишь тут, как монумент, и напоминаешь нам о базовых ценностях.  Ты абсолютно прав – не надо суетиться, ни при каких обстоятельствах, ни под каким клиентом.  И ко времени надо относиться именно так, свысока немного.  Течешь, мол?  Ну и теки на фиг, а я тут постою.  А пространство вообще… тьфу, иллюзия.  Майя, блин.  Свобода духа превыше.  Сколько ни бегай из точки А в точку В, свободы духа этим ни добавить, ни убавить, ибо свобода – внутри нас.

Кэп, конечно, не утерпел, встрял:

— Так какого ж буя ты тут ерзаешь с места на место? От юбки бегаешь? От общественного строя? От профсоюза?

Клянусь, я честно не понял вопроса, все начисто забыл: От какой такой юбки?  Какой в задницу общественный строй?  От этой чепухи только мутный силуэт остался где-то во мраке за углом.  Тут даже верблюд фыркнул: Humph!  Небось, Киплинга в кустах за барханом начитался.

Не стал я морочить себе голову бессмыслицей.  Высказал, что накипело, и мог теперь брести дальше.  А только слышу – шаги теперь не только мои, но и верблюжьи: шлеп да шлеп по мелководью.  Оглянулся – и точно двугорбый за мной плетется, гордо эдак задрав голову, как у них водится.  Так меня это умилило, что захотелось погладить его, похлопать по шее, что ли.   Только не на таковского напал.  Я остановился – и он стал.  Я к нему – он от меня.  Я пошел дальше – и он за мной.  Наверно, человечное слово и верблюду приятно, подумал я.  А впрочем, не дано нам знать, отчего верблюд за человеком идет, какая меж ними нить.  Из любопытства, от скуки, с голодухи.  Может, его тоже сенсорный голод обуял.  Небось, надоедает презренье к времени изображать.  Хочется еще что-нибудь слышать, кроме собственного Humph!

Хотите верьте, хотите нет, но от этой встречи на стыке соленой воды, пустыни и метафизики у меня даже изнеможение прошло, осталась одна привычная усталость.  Словно меня еще подзавели, и я теперь знал – с этим добавочным заводом я непременно куда-то добреду.  А тут еще Вечерняя Звезда объявилась на небосклоне.  Я остановился, вроде как на звезду полюбоваться, а на самом деле отдохнуть слегка, потом буркнул сам себе, Hitch your catamaran to a star[54], и повлекся дальше. 

Не знаю, долго ли, коротко ли я так брел, весь в мыслях о звездах и верблюдах, а также Ральфе Уолдо Эмерсоне и иных, не запомнившихся материях, но в конце концов дошло до меня сквозь эту мысленную взвесь, что ветер уже давно не дует мне в глаза, а аккуратно холодит правую щеку.  Я остановился, как споткнулся.  Ветерок – галфвинд, а я дуром километры меряю!  Глупо, аж зла не хватает.  Тут одно из двух:  либо берег начал загибаться немного на запад, либо подул ночной бриз – от земли с любовью к морю.  Очень подходящий ветерок, не сильный, но ровный-ровный.

Я оттащил кат подальше от берега, поднял парус, взобрался на свой насест и откинулся на спинку с легким стоном блаженства.  «Фрегад» бодро зашлепал по мелкой-мелкой волнишке, не быстро, степенно, но туда, куда надо, а я наконец мог замереть, вытянуть свои гудящие кости и только слегка пошевеливать рулем-веслом.  Несколько раз оглядывался на дружественного нам верблюда.  Тот потянулся было за мной, даже потрусил слегка по берегу, вроде как бы наперегонки, но потом плюнул верблюжей слюной на эту затею и растворился в накатившей тьме за поворотом.  Не задалась наша дружба.  Напоследок я вяло махнул ему ручкой и пропел: Fare thee well! And if for ever, Still for ever, fare thee well[55].  Прощай, мол, и если навсегда, то навсегда прощай. Гусь свинье не товарищ.

Контраст между тягловой деятельностью последних двух дней и беспечным скольжением меж фантастических берегов в густеющих сумерках был до того резкий, что я готов был простить всем и практически все.  Мог замурлыкать шансон в унисон легким шлепкам ряби о поплавки, шелесту ветра, шороху редких камышей.  А мог и скользнуть в сноподобный транс, и так оно в конце концов и вышло.  Кат мой нечувствительно въехал в какой-то магический экран, еще красивее реального, и заскользил куда-то к теплой-теплой земле, непременно с кокосовыми пальмами над пляжем, а на пляже известно что – все загорелое и округлое.  Только вот катамаран вдруг ни с того, ни с сего рыскнул.  Я вскинулся и матерным шепотом, а также твердой рукой наставил его на путь истинный.

Чтоб удержать себя от этих полетов к райским островам, принялся я орать песни, все в ужасном вкусе, но и это не помогло.  Когда сон начал одолевать меня между строками, я твердо решил: на сегодня хватит.  Бриз как раз к тому времени тоже скис, потерял всю свою joie de vivre[56] и уснул не хуже меня.  Его только и хватило на то, чтоб тихо и дружелюбно подтолкнуть меня к берегу.

Стоянку Уютную я, наверно, проскочил чуть раньше, когда придремал, но и здесь было довольно мило, только не было никаких сил соображать – уютно, неуютно, красиво, некрасиво.  Все действия пришлось планировать в мельчайших деталях и строго одно за другим, словно я наклюкался в ноль, но упрямо не желаю отключаться.  Развязать вот этот узел.  Так.  Оттащить мешок на берег.  Чуть дальше.  Так.  Вытащить палатку.  Вытащить, я сказал.  Так.  Вытащить спальник.  Не дергать, ничего не рассыпать.  Так.  Теперь.  Палатку ставить не будем.  Матрас надувать не будем.  Разостлать палатку на песке, развернуть спальник, засунуть спальник в палатку.  Одно в одно.  Так, аккуратно.  Не спать, не спать, сейчас заснем путем.  Раз-деть-ся.  Какая сволочь изобрела эти ботфорты…  Остальное не надо.  Лезем в спальник.  Уф.  Не забыть подмигнуть бледной молодой луне.  Ишь, лежит на спинке, задрала тонкие золотистые ножки…  Подмигнуть не успел – кто-то стер все начисто.

Среди ночи, а может, ближе к утру, проснулся с совершенно мокрой рожей, головой в луже.  Дождь.  Наверно, долго лежал под этими струями, прежде чем они продырявили мертвецкий мой сон.  Я еще и полежал немного, жмурясь на капли, потому как тело было похоже на мешок с желе из сладкой боли, а голова отказывалась верить, что все есть так, как оно есть, и что манихейская эта вселенная – гестаповка, решившая загнать меня далеко за пределы человечески выносимого.  Но эмоции у меня, видно, уже заклинило, и вместо мата и стенаний я просто угрюмо решил: Значит, ставить палатку.  Терпелка вдруг обнаружилась, как у русских под татаро-монгольским игом.  Еще пару секунд полежал, потом выкарабкался из спальника.  Не вылезая из палатки, разделся догола, натянул сапоги, глубоко вздохнул и с тихим визгом выскочил под дождь.

Ветер, воспитанный где-то в Арктике, стегал меня щедрыми пригоршнями холоднющих капель, и когда он унес накопленное в спальнике тепло, зубы застучали, тело задрожало, но я продолжал возиться с колышками и веревками, и скоро палатка стояла чин-чинарем.  Огляделся – не забыл ли чего, потом выпрямился на дрожащих ногах, запрокинул голову, погрозил невидимому небу кулаком и возроптал не хуже Ноя, но нечленораздельно, а опять-таки хриплым визгом.  Странный жест со стороны марксиста-дарвиниста, но что было, то было, чего уж тут.

Нырнул в палатку, растерся грубым полотенцем до мышечного восторга, а потом снова угнездился в спальнике, еще хранившем тепло, и это было лучше, чем кровать по спецзаказу в президентском люксе десятизвездочного «Хилтона».  Я никогда и рядом не стоял с «Хилтоном», но ведь воображать не запретишь, особенно нам, сочинителям.

Впрочем, не про то надо было думать.  Я заметил, что воды в Бузуляке прибыло, а палатка моя стояла прямо под барханом, и перенести ее повыше никак нельзя.  Если еще нагонит воды, как бы не пришлось выбираться из гнезда вплавь.  Злодейство, конечно, но с местных диких богов все станется.  Никак не могут натешиться страданьями такой крохотной козявки.  Жаловаться негоже, некому и бестолку.  Подзалетел плотно.  В этих краях всем заправляет не благожелательно-нейтральное Провидение, а толпа вонючих, допотопных чудовищ, и юмор у них соответствующий.  Захотят еще похулиганить – и зальют, и поплыву я в своем спальничке до самого синего моря…  А там – песок, нежные волны накатывают на берег,  пальмы машут нам длинными листьями, цветные какаду порхают, а на песке, как уже сказано – все загорелое, мягкое, округлое, и много-много, его тут пахать и пахать…  Неясно, при чем тут верблюд.  Наверно, потому что пустыня, а с краю море.

Приплыли.

Добавить комментарий

Метки: , , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

Яндекс.Метрика
SQL - 40 | 0,130 сек. | 12.37 МБ