Глава 36.  Каючок

Утка по-охотничьи.  – Что было на скале (2).  –  Бабуры! –  Каючок готов.  –  Таинство крестин.  –  Успешные испытания и свежие идеи.  –  Доделки.  –  Кое-что о дрожи в пальцах.  –  Ветренность Ежа.  –  Предстартовые страхи без старта.  –   Новогодние решимости в майскую ночь

Я потянулся, и рука моя легла на что-то мягкое, пушистое и холодное.  Брюшко селезня, которого я вечером закинул в палатку.  Боялся – утащит дикий кот каракал, если они тут водятся.  Или богомерзкие песчанки.  Песчанки, те точно ошиваются по ночам.  Часто слышно, как они прощально пищат в экзистенциальном ужасе, уже холодея в змеиных зубах.  Бесчинствуют гады вокруг моей палатки.  Такие вот в этих местах ноктюрны – шуршанье змеиных шкур по песку и предсмертные визги песчанок.  

Шершавое прикосновение к выстраданной добыче – душевный тонус на весь день.  А как еще прикажете себя чувствовать.   Ведь изловчился, вмантулил Року прямой правой по соплям, урвал свой кус и ушел в отрыв.  Притом как раз в момент, когда меня навсегда уже смешали с разнообразным дерьмом.  В ушах марш Преображенского полка клокочет, а вы говорите.  

Дальше все в той же тональности.  Утро было такое…   Я, как вылез на свет Божий, как глянул окрест и на вздымающееся из чистого моря в ясное небо здоровенное ражее солнце, то прямо так и выдохнул, «Оооооо!»  Очень длинное и выразительное «Ооооо!»  Я Ежу именно так и сказал.  Но он, низменная душа, больше селезнем интересовался.  

Я живо выпотрошил добычу.  Покойник смотрел на эту процедуру широко раскрытыми стеклянными глазами.  Требуху выложил Ежу – ушастый обжора уже нетерпеливо ерзал под руками.  Тщательно вымыл окровавленные руки и принялся готовить любимое свое блюдо по все времена, а уж про теперь, после многодневной рыбьей диеты, и говорить нечего, слюной можно подавиться.  Готовится оно так: выпотрошенную тушку солишь и перчишь (если есть перец, у меня не было) изнутри через разрез, наталкиваешь туда яблок или абрикос или что есть под рукой, хоть картошку (у меня ничего не было), зашиваешь разрез, потом вместе с перьями обмазываешь глиной, рядом с костром копаешь ямку, укладываешь в нее эту глиняную мумию, присыпаешь песочком, притрамбовываешь, сдвигаешь на зарытое сокровище костер и держишь несильный огонь, а больше жар, где-то с час или больше.  Сколько вытерпишь.  Под этим жаром утка и запекается в собственном соку.  Тут тонкий момент – не передержать, не пересушить, но на охоте это редко бывает.  Не тот аппетит, чтобы передерживать.  Когда утку откопаешь, спекшаяся глина вместе с горелым пером отваливается пластами, и тебе в награду достается умопомрачительно сочная мякоть, а если иногда на зубах похрустывает песочек, такова уж наша охотничья жизнь.  Песок стерильный, но все равно сплюнь, не поленись.  

Пока я ковырялся у костра, разжарился порядком, хотя солнце стояло еще невысоко.  Мало-помалу стащил с себя все до плавок.  Загорел я уже как следует, местами шелушилась кожа, но загар был ровный, лишь цветом похуже черноморского.  Про Черное море, однако, лучше не думать.  Тут же примерещилось вчерашнее воспоминание – загорелые тела на плоской вершине скалы, и как все было несказанно остро и даже временами невыносимо.  Такое можно лелеять всю жизнь.  

— Лелей, лелей, — философически пробурчал из-под ветоши Кэп, он же червь сомненья, — только прикинь, что ты на самом деле лелеешь.  Самое переживание?  Или бледную тень его?

По всему выходит – тень.  Воспоминанье, пунктирное и местами размытое.  Невозможно каждый раз переживать то острое, из-за чего весь стон.  Ну никак невозможно.  Застонать можно, если охота театр играть, а остроту откуда взять?  Пропала, стерлась.  Что осталось? Обрывки слов, дымка по краям и случайные, непонятно зачем застрявшие картинки – как блестела на солнце струя, рассыпаясь и слетая вниз, на лес.  А о чем было говорено, ни звука не вспомнить, хоть мы с ней изливались друг перед другом – интеллигенты, едрена вошь – почти без умолку, с естественными перерывами на стоны и бурное дыхание.  Тело девы могу вспомнить, но не все сразу и неясно, с усилием.  Просто я умом знаю, что она вот так лежала на нашей одежде, постеленной на теплый камень, а вызвать могу только одно виденье за другим – усталую большеротую улыбку, длинные загорелые ноги в кедах (она все сняла, а кеды нет), темный треугольник внизу живота, грудь, чуть свесившуюся набок, с торчащим соском…  А может, он уже опал и я его таким придумываю, торчком?  Может, я вообще все придумываю, а не вспоминаю?  Или припоминаю где-то виденные порнокартинки?  Так можно черт его знает до чего додуматься.  Что я вообще все сочинил, и ничего такого на скале не было.   

А-ррр, чушь собачья.  Было все, очень даже было.  Конечно, память выцветает, так уж мир устроен.  Я сам отцвету, не то что память.  А уж дева та…  Видел я ее как-то мельком, в один свой визит на юг.  Жирная крикливая еврейка с арбузным задом.  Отсюда одна немудрящая мораль – смакуй момент, for tomorrow we die[133].  Изойдем дымком.  

Как я смаковал, как урчал, обжигался и грыз утиные кости, про это можно опустить.  Должны же быть какие-то эстетические принципы.  Остановился, когда почти половины селезня как не бывало.  Я его, конечно, прикончил бы и не охнул, но приходилось растягивать удовольствие.  Совсем не факт, что теперь буду молотить каждый день по селезню.  Случай, он и есть случай.  Сиди и крякай я в своем скрадке хоть до лета, могу ничего не высидеть.  А высижу, так промажу.  В любом разе надо делом заниматься, строить корабль и уносить отсюда свои загорелые ноги, пока их какая-нибудь бешеная гюрза не покусала.  А утку можно и в ресторане «Пекин» заказать.  По-пекински. 

Наглотавшись утятинки, я отяжелел и засиделся у прогоревшего костра.  Сидел, отдувался, размышлял ленивей некуда, размазывал утиный жир по рукам и ногам, где шелушилась кожа.  Все оттягивал момент, когда надо будет взбодриться, встать и приняться за потный труд.  Если честно, мне и без героики труда сиделось неплохо.  Еще лучше было бы завалиться там, где сидел, на первобытный манер, уставиться в небо и еще посмаковать в деталях то кино про скалу на Лысой горе.  Еще что-нибудь на ту же тему.  Такой уж воздух в жарком климате, так и дышит на тебя этими картинами, хотя, казалось бы, с чего – пустыня, она и есть пустыня, и даже не очень жарко.  

— Чего на пустыню пенять, когда в яичках с голодухи вселенская грусть и боль…  

Я совсем рассолодел, чувствовал – вот-вот расслабленно опрокинусь на спину.  Так разве ж Арал позволит.  Гром с небес!  Я испуганно вскочил на ноги и ошалело уставился на совершенно фантастическую картинку: из-за кромки высоких камышей прямо на мой стан вывалилась эскадрилья археоптериксов или еще каких белесых летающих ящеров с огромной отвисшей нижней челюстью и хохолком на голове, развернулась в сторону моря, пролетела, снижаясь, еще две-три сотни метров и плюхнулась на мелководье, взбивая длинные белые дорожки. 

Во блин, с этим морем не соскучишься.  Много я тут на острове всякого видел, пеликанов пока не видел, и вот пожалуйста, тут тебе и пеликаны, огромной толпой.  Теперь они мне всю рыбу разгонят, обжоры чертовы.  Погнать их, что ли…  А впрочем, пусть живут.  Все равно мне сниматься отсюда не сегодня – завтра, забыл, что ли?

Я снова сел, потиху нервически хихикая.  И прям смешно – сидишь, балдеешь, всякими эротическими нелепостями себя тешишь, а тут Небо насылает на тебя стаю археоптериксов.  Для чего?  А затем, наверно, чтоб ты вернее проникся своим ничтожеством пред разнообразием того, что у Него в загашнике.  Все равно спасибо птичкам – на вираже могли и обдать горячим дерьмом с ног до головы.  Но воздержались. 

Есть, есть тут некая мистическая каемочка.  Я тут про баб задумался, а мне на маковку чуть было пеликаны не сели.  Если кто не знает, на юге их зовут баба-птица, или бабура.  Тонкая издевка с чьей-то стороны.  Думаешь одно, а материализуется какой-то нелепый омоним.  Ну чего в бабурах бабьего?  Разве что вони от них, как от сварливых баб.  Я как-то подкрался близко к пеликаньей стае, так от них полупереваренной рыбой так несет – с ног сшибает.  Давно дело было, а и сейчас передергивает.

Посмеиваясь, я снова взялся вязать и сшивать снопы.  На мое удивление, дело споро пошло к концу.  Уже через пару часов осталось только связать и прикрепить к готовому корпусу готовый транец.  Правда, это оказалось самым кропотливым из всей возни, но и самое кропотливое тянется, тянется, а потом кончается.  Я завязал последний узел, высвободил иглу-кинжал и потоптался вокруг своего изделия, не доверяя глазам своим: оно было вполне готово.  Во всяком случае, я ничего больше не мог придумать, что бы еще где пришпандорить, равно как и примантулить.   

«Утюжок» был сам по себе довольно аккуратный, но мысль о том, что на нем можно плыть и даже куда-то приплыть, все же казалась вполне  нелепой.  Соломенное корытце, на нем детишкам в пруду бултыхаться, а не Арал пересекать.  

— Ну и за каким хреном ты его тогда строил?

Я немного расстроился, а потом рассердился.  Чего соплю жевать – поплывет, не поплывет.  Обязан плыть.  А не поплывет, другой построим.  Что нам, первый или пятый раз красной юшкой умываться, что ли.  

Осторожно, чтоб не помять и не поломать камышины, я скантовал плотик на воду.  Он закачался на ряби, как уточка, причем дно осталось практически сухим, выступило лишь несколько капель воды.  Теперь – крестины судна.  Важное таинство в теории и практике Побега.   Повторить церемонию крестин «Фрегада»?  Боязно.  Не очень это хорошая идея, как оказалось – опрыскивать корму уриной и вообще изгиляться.  Море клоунады не прощает.  Я наклонился к корме и шепотом пробормотал, чтоб никто не слышал: “I name thee «Каючок»”.  Потом для верности поплевал на корму, как рыбаки плюют на червяка – на счастье. 

Я очень надеялся на это название — «Каючок».  Назвать «Каюк» — значит искушать судьбу, а «Каючок» — это должно быть счастливым.   Обязано.  Во-первых, это вроде как тайное имя.   Когда говоришь, то ведь кавычек и прописной буквы не видно, и получается, что я вроде бы употребляю имя нарицательное – каючок, а на самом деле про себя знаю, что имею в виду «Каючок».  Это вроде как евреи, говорят, не упоминают имени Бога вообще, а христиане (некоторые, по крайней мере) – всуе.  Дикарские штучки, но какие на фиг из нас сверхчеловеки.  Так, личинки недоделанные.  

Есть еще и сентиментальная и отчасти лингвистическая причина.  Плавал я как-то вдоль западного берега Каспия на крохотной одноместной байдарочке, метра два длиной, и очень удачно плавал, хотя суденышко мизерное, а Каспий – море дурней попа, может волнение за полчаса до штормового раскочегарить.  Где-то южнее дельты Самура, где уже идет Яламинское взморье, я вылез на берег, и там ко мне подвалил местный рыбак.   Потрепались, и он так сказал про мою красивенькую крохотную байдарку: «Хороший у тебя каючок».  Я еще посмеялся про себя, думал, правильно говорить «каяк», а каюк – он и есть каюк, в смысле кранты, капут, песец котенку.  А потом выяснилось, что и на Черном море, и в других местах так говорят на полном серьезе, и это даже правильно: в словаре я вычитал, что слово это – от турецкого kayik.  Так по-турецки называются небольшие плоскодонки для пары весел.  Плотик мой именно плоскодонка, хотя весло одно, я его сварганил из бывшей удочки и многоцелевой своей дощечки, в которой провертел четыре дырочки и сквозь них протянул мутузок, привязал дощечку к удочке.  Получилось не Бог весть что, но, как говорится, слепил из того, что было. 

Я еще постоял, переживая момент, потом решительно кинул глупое свое весло в лодчонку и потащил ее без лишних церемоний подальше от берега.  Когда вода дошла мне до колена, я вздохнул, перекрестился, выматерился, осторожно занес ногу, поставил ее на гладкое камышовое дно, оперся рукой о планширь, оттолкнулся другой ногой – и так взошел на борт своего нового судна.  Как и ожидалось, оно стало немедленно и энергично наполняться забортной водой.  Струи сочились  сквозь дно и сквозь борта, но когда вода прибыла где-то на ладонь или больше, процесс почти прекратился.  Я качнул каючок с борта на борт – он был явно на плаву и переворачиваться не желал.  Вода, вливающаяся при болтанке, сразу уходила; плотик с пассажиром и водная стихия пришли в какое-то подобие равновесия.  Я стоял в каючке на коленях, вода неприятно холодила задницу, но я решил – это не смертельно.   Главное – гомеостаз есть.  Баланс.  Эквилибриум.

Теперь мореходные испытания.  Я взял в руки весло, гребнул раз-другой с одной стороны, пару раз с другой, и каюк довольно легко пошел вперед.  Я расхрабрился, проделал несколько поворотов, покрутил суденышко на месте – все получалось.  Это, конечно, мало о чем говорило.  На мелководье волнения никакого, легкая рябь, а как «утюжок» будет вести себя на волне, когда его начнет сурово  болтать и напрягать, одному Посейдону известно.  Что-то подсказывало – хорошего будет мало.  Нужны свежие идеи.  

Идеи долго ждать не пришлось – сама мокрая задница подсказала, пока я греб к берегу и вытаскивал челн на сушу.  Надо набить его  камышом и рогозом чуть не вровень с бортами и прошить эту массу лианами, леской, всем, что у меня есть.  Закрепить так, чтоб ничего не болталось, не ерзало, и можно хоть через Атлантику.  Плавучесть увеличится в разы, сидеть я буду выше ватерлинии и должен быть вполне сухой при любом волнении, разве что волна сверху накроет, но кто ж о таком думает.  Это вроде прямого попадания снаряда на войне.  Такие мерзости сами приходят, чего из-за них заранее душу травить.  А под спину, поверх верхней фасции транца, привязать еще один-два снопа, из рогоза, он помягче.  При таком комфорте я и на берег сходить не захочу.  

Я вытащил лодчонку на сушу, и с этого момента ничто постороннее меня уже не трогало – ни муки голодного мужского естества, ни память о плотских соблазнах, ни охота, ни красоты пустыни и моря, ну буквально ничего.  Нетерпение росло, и нетерпение задавило все, что час назад свербело и бередило.  Я снова резал камыш, резал рогоз, навалил целую кучу этого добра рядом с каючком и принялся эту массу обрабатывать, увязывать в пучки и примащивать внутри конструкции.  Потратил все оставшиеся лианы, но за свежим запасом не пошел – лишняя трата времени.  Вместо этого принялся пришивать свежие фасции леской с моей удочки.  На черта мне теперь удочка, я могу настрелять себе рыбы, сколько хочу, а леска-миллиметровка все ж надежнее лиан.  

Про лианы я уже и без того задумывался: а вдруг они на волнении намокнут и перетрутся?  Во будет фокус.  Рассыплется каючок подо мной точно так же, как разлезся надвое «Фрегад».  Не выдержал, бедняга, царствие ему небесное, подлого удара смерча.  Два кораблекрушения на одного морехода – это уж некий перебор, но у Рока ни чувства меры, ни понятия о пропорциях, а юмор вообще пещерный, мне ли того не знать.  И я снова и снова проталкивал свою иглищу меж стеблями, стягивал их все прочнее, пока не заметил, что с трудом уже вижу, куда сую иглу, а острие с другой стороны нахожу наощупь.  

Я с трудом разогнул нестерпимо болевшую спину, оглянулся окрест.  Оказалось, что уже вечер, вместо солнца пылает пожар зари, а в воздухе обычное вечернее возбуждение, птичье население с воплями толпами шмыгает взад-вперед.  Ищет, чего не потеряло.  Пришлось бросить эти пошивочные работы, тем более, что и лески осталось всего ничего.  Утром живо доделаю.  

Я поставил кипятить чаек и тяжело опустился рядом с костром.  Вот казалось бы, чего я такого особенного делал – вязанки вязал да иглой ширял, а умаялся до дрожи в пальцах.  Мой тренер по боксу, по прозвищу Миша Лапа, сейчас бы меня домой прогнал, эт точно.  У него такая манера была: выстроит нас перед тренировкой и дает команду – руки перед собой, пальцы растопырить.  Если пальцы дрожат – значит, либо пил, сукин сын, либо с девкой всю ночь кувыркался.  В любом случае мотай отсюда; и хорошо еще, если по шее не отоварит.  А оставшимся как даст разминку минут на сорок, после стоишь, шатаешься, круги перед глазами, вокруг тебя лужа пота, а впереди еще вся тренировка по полной программе.  Золотое время было.  И где те ребята?  Да спились все до единого.  Даже еврей Йоська, и тот скапустился, а ведь он году в шестидесятом чемпиона Союза сделал в моем весе, первый полусредний.  Видел я его как-то в Пятигорске, одна тень осталась от человека, бомж бомжем.  А когда-то он метелил меня на отборочных, как хотел.  Один раз левый мой глаз совсем заплыл, и морда слева, как синяя подушка.  У него ж рука на кулак длиннее моей, он меня издали доставал с той дистанции, к какой я сам привык, а перестроиться я не смог.  У меня у самого рычаги дай Бог, но куда мне до Йоськи. 

Вот же дела, время пройдет, и приятно бывает вспомнить, как тебе рожу корежили, хотя объективно сказать – чего хорошего?  Может, нынешнюю передрягу тоже когда-нибудь с умилением буду вспоминать.  Друга Ежа – определенно.  Кстати, куда его черти унесли?

Я с кряхтеньем встал, покричал Ежа, поискал вокруг стана и у камышей – нигде нет.  Странно.  Ночами он и вправду любил где-то шастать по своим ежовым делам, тоже движимый, небось, Любовью и Голодом, но к ужину являлся, как часы, и очень общительно лез, куда не просят.  Я немного расстроился.  Если честно, я уже начинал подумывать, как бы забрать Ежа с собой.  Все же он у меня не только mascot[134], но еще и приятель вроде.  Я с ним такими интимностями делился, как ни с одним приятелем.  А он возьми и исчезни.  Прямо в догадках теряюсь.  А что, Еж мог мистически вычислить, что предстоит морское путешествие, и решил умотать от этой перспективы куда подальше.  Ежи воды не любят.  Если ежик свернется клубком, колючки во все стороны выставит, брызни на него водой – сразу развернется.  От отвращения, небось.  Жаль Ежа.  Но может, еще вернется.  Жрать захочет, или по моей физиономии соскучится – и вернется.  

Как я ни притомился, а уснуть в ту ночь никак не удавалось.  Крутился винтом, пока весь спальник в жгут не сбился.  Пришлось вылазить и аккуратно его вновь стелить.  А ничего удивительного.  Строил я себе каючок и предположительно рассуждал, как хорошо бы с этого милого островка слинять.  А когда лодка построена и завтра-послезавтра отдавать швартовы, это совсем другое дело.  Как-то оно в море все обернется?  Каючок после доделок вроде и вправду получился прочный и плавучий, мореходности хоть отбавляй, а только вдруг еще один самумчик на мою голову свалится?  Опять вся надежда на спасматрас да на случай – авось еще один островок поблизости подкинет. 

Ладно, нечего себя загодя пугать.  Так и испугаться недолго.  Сейчас море – не тот раскаленный лед, что почитай месяц назад.  Конечно, не плавательный бассейн с подогревом, но сколько-то продержаться можно.  И я теперь ученый, в открытое море калачом не заманишь.  Буду пробираться от острова к острову, короткими перебежками.  Только небо нахмурится, а я уже сижу на каком-нибудь островке и зубы скалю.  Наверно, вспоминаю афоризм Вити Тащилкина: «А-а, туристы.  У нас таких, как вы, целое кладбище».  

Я резко перевернулся на спину, закинул руки за голову.  Не стоит сейчас про кладбище.  Кладбище никуда от нас не уйдет.  Лучше подумай, как дальше жить будешь, ежели выплывешь.  За этими морскими и сухопутными хлопотами как-то все подзабылось, растаяло в тумане, а ведь никуда ничто не ушло, и от этого неприятное ощущение в животе.  

 Очень похоже на возвращение в будни после смены в горах – беззаботной, любвеобильной, в меру опасной, местами не в меру пьяной.  Возвращаешься к семье, к обязанностям, к постылой работе, малоденежью и многоликой пошлости и жалкости быта.  Тоска, и от тоски глухая пьянка, а потом отходняк – не приведи Господь.  

Некое светлое пятно, однако, прорезывается: я тут эдаких прелестей нахлебался, что супротив них тамошние глюки – зола и пашано.  Дуну, плюну, и нет их.  А будут сильно докучать, так я опять слиняю.  Найдем где исповедовать религию Побега.  Они мне – дерьма на голову, а я им – ручкой.  Суше, суше надо ко всему относиться.  Типа здрасьте, как поживаете, передайте горчицу, привет семье, еще увидимся.  Может быть.  Особенно с этой, как ее…  С супругой.  Никаких страданий, только заявление в загс – и марш Мендельсона от конца к началу.  Куплю себе однокомнатную, а мяса всегда найдутся; куда без них.  Пощупаю еще.  Это сейчас я так яростно взыскую, а потом даже вяло отталкивать придется.  

Я совсем размечтался, и не сразу дошло, что мечты до колик похожи на благие решения в новогоднюю ночь.  Опадут, небось, как пена от шампанского.  От этого могло хватить отчаяние, но оно не торопилось, и я даже догадывался, почему.  С некоторого времени угнездился себе в укромном уголке то ли еж с выражением совершенной независимости на хитрой усатой морде, то ли крепенький такой мужичок-с-ноготок с квадратной загорелой физиономией, заросшей по глаза рыжей с черным бородой.  И так и видно по глазам, что на любой выпад он ощерится и прохрипит про себя: «А не пошли бы вы все в катманду.  У вас своя компания, а у меня своя – me, myself and I[135]». 

— А если ему каверз не строить, твоему мужичку?

— Да милейший парень.  Только и ищет, кого бы пожалеть или рассмешить.  Кувыркается, как щенок.  

— Так я ж вроде всегда таким был!  За какой же елдой было бегать в пустыню и терпеть эти кошмарные неудобства?

— Объясняю для безнадежных.  Если б не убежал, догнивал бы сейчас под кладбищенской сиренью.  С красивой странгуляционной бороздой на шее, иссеченными запястьями или разнесенной в лоскутики башкой.  А теперь, считай, выплыл.  

— Сплюнь, сплюнь.  Не язык, а помело какое-то…  

Огонек где-то вдалеке замерцал неярко, но утешно.  Я незаметно отпал.  

Добавить комментарий

Метки: , , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

Яндекс.Метрика
SQL - 40 | 0,231 сек. | 12.43 МБ