Костерок горел исправно – невидно, но жарко. Вода в котелке еще не булькала, но уже припузыривалась на дне, скоро заходит слоями, и можно засыпать. Я вытащил из рюкзака суповый пакет, посмотрел на бычью морду в фас, подкинул в ладони. Один супец сегодня жидковато будет. Чуть не девять часов махали веслами, поджилочки так и гудят. Вытащил вторую морду, надорвал оба пакета и снова застыл, пялясь в котелок, как авгур какой-нибудь.

В ушах зудел щебет. Рутинные дела: я кашеварю, Саня лепит палатку,

супруга моя щебечет. Разделение труда.

— Вы знаете, Саша, мне иногда так жаль городских жителей, которые никогда не видели всего этого. – Сценичный жест в сторону медленно тонущих в пасмурной вечерней сини хребтов. Интересно, как она сама их видит, с ее диоптриями. Я знал эту тираду наизусть, сам ее когда-то выдал в наивную, неосторожную минуту, и теперь ежился, ожидая продолжения. – Ведь это все равно, что лишить себя какого-то органа чувств, какого-то духовного измерения. Все равно, что обокрасть себя неверием в Бога, или Высший Разум…. Продолжить чтение →

Разбудил меня предрассветный холод  и отдаленная, еле слышная пальба. Значит, мужики вышли стоять утреннюю зорю. Откуда доносились выстрелы, по-прежнему не понять, но теперь мне это и ни к чему: вверху проносились привычные утренние тучи дичи, иногда над самой головой, чуть шапка с башки не слетала. Все они держали путь на море, значит, на север; теперь я точно знал, где этот самый север есть, и это было хорошо. Мне надо на юг, но лет скоро кончится, опять будет не понять, где что.

Умнее всего – мне так тогда показалось – идти на запад, спиной к рассвету. Так я должен скоренько выйти к каналу. Не мог же я вчера слишком далеко от него отойти, не та скорость. А на канале я уже практически дома, часа за полтора до лагеря доберусь. Главное – выбиться за эти проклятые сплошные стены камыша. Да и ребята могут придти на лодках на поиски. И я тронул на запад.

Как я ни тщись, а описать это продвижение в камышах доходчиво вряд ли удастся. Можно, скажем, представить себе битву при Измаиле, где турки и русские сбились в такую толпу, что мертвые качались вместе с живыми, а живых носило только качанием толпы, а не своей волей. А мне надо было именно по своей воле. Я расталкивал камыши плечом там, где они были хоть чуть пореже, но часто плечо просто отскакивало, и никакого продвижения не получалось. Пытался валить камыши себе под ноги, в болотную жижу, но быстро понял, что так скоренько вымотаюсь вусмерть: камыши стояли твердо, как римские легионеры, и бороться с ними – все равно что мамино пианино на спине на десятый этаж таскать. Продолжить чтение →

Протока была старая, извилистая и скорее похожая на болото – совсем без течения, покрытая ряской, местами чуть ли не вся переросшая осокой и ослепительно-белыми лилиями. В таких узинах я задницей сквозь резину чувствовал дно и продирался с трудом, но меня это только радовало: на байдаре тут и вовсе не пройти. У «Ласточки» осадка практически нулевая, и я иногда проталкивался веслом, как шестом, а этим скотам, если они сюда все же завернут, придется тут вылезать и идти впроводку, а скорее волоком, увязая в грязи по самые помидоры. Это хорошо. Плохо то, что стайка уток с треском поднялась из зарослей и начала метаться над верхушками деревьев, выдавая меня с головой, а я ничего не мог с этим поделать, только матерился придушенным шепотом. Одна надежда, что среди этого отребья нет охотников или бывших спецназовцев. Я попробовал вспомнить что-то о них, но перед глазами мельтешили только потные торсы да пьяные оскаленные морды. Ладно, Бог не выдаст…

Я уходил все дальше. В одном месте пришлось вылезти и перетащить лодчонку через поваленный ствол, перекрывший всю протоку. Обрадовался этому дереву, как родному. Потом было еще одно такое. Минут через двадцать суматошной гребли и  яростной возни я притормозил уже около верхней оконечности острова. Прислушался. Тишина. Ни голосов, ни плеска весел, ни птичьего гомона у меня за спиной. Даже уток не видно и не слышно – отлетели либо сели. Я глубоко выдохнул: оторвался-таки. Теперь можно подумать, что дальше. Продолжить чтение →

Ухрюкался, я конечно, дико, но все же, похоже, начинал отходить физически, отмякать от недавних передряг, потому что под утро мне снились девочки и даже явно женщины, сначала немного неопределенные, полуголой гурьбой или хороводом, а потом выплыла Лилечка, отсвечивая пышной попкой под какими-то чахлыми, абстрактными кустиками. Только у нас ничего не получалось, и это даже во сне казалось удивительным и неправдоподобным, потому что в жизни, честное слово, все иначе. Лилечка была старше меня на два года, уже на втором курсе института, и лет на десять опытнее, так что получалось как раз все и даже больше, в самых разных местах, удобных и не очень, и не без экспериментов. Зря я, что ли, изучал the Kinsey report  зимой в Ленинке, хотя Лилечка и без Кинзи до всего дошла своим крестьянским умом. А может, имела хорошего учителя или целую толпу наставников. Девичья душа – еще те потемки. Царь Соломон, и тот не разобрался.

У нас с ней была сумасшедшая любовь и все такое, аж тестикулы вспухают при одном воспоминании – то, что по-английски называется blue balls, голубые яйца. Но вообще-то Лилечка практичная девочка и иногда мне выговаривала, что ей нужен мужик, чтоб как за каменной стеной, а я что, тепличное растение, стихоплет на всем готовом у мамы с папой, и молоко еще на губах и везде не обсохло. Очень мне хотелось ей доказать, что я не такой, что я ого-го какой конквистадор. Вот и доказал, вот и барахтаюсь в этом жидком таежном навозе. Продолжить чтение →

Пелым – приток Тавды, Тавда впадает в Тобол, Тобол в Иртыш, Иртыш в Обь, а уж Обь – в Северный Ледовитый, это все знают.  Но ей-ей, когда плывешь по Пелыму, не верится, что он чей-то там приток. Бывают такие плесы, что налетят стороной утки, отпалишься по ним, а дробь падает чуть ли не на середине реки. До другого берега далеко-далеко не долетает.

Уток тут не так чтобы пополам с водой, как на Оби, но хватает.  Есть кряква, шилохвость, широконоска, серая утка, свиязь, оба вида чирков, да мало ли чего. Еще была утица, которую я до того не бил, некрупная с белым пером в крыле, и очень близко подпускала лодку, прежде чем взлететь, аж стыдно было стрелять.  На рану некрепкая, падает комом, подплывешь – а там жалкий комок перьев колышется и головка под водой. Другие утки были покрепче, да и на реке патроны, как ни береги, отсыревают, заряды нерезкие, и сбитые утки долго трепыхались. Иногда даже гоняться за ними приходилось. Я греб, а Иза-Изабелла ловила их за шею, тащила в лодку и при этом горько плакала. Но за глотку держала крепко. Любила утятинку, хоть жареную, хоть в шурпе. Продолжить чтение →

Я стал засекать время. Оказалось, двигался я где-то со скоростью около трех метров в минуту, если это можно назвать скоростью. Сто восемьдесят метров в час. Ну, может чуть больше – иногда попадались участки с более рыхлым камышом. Пусть будет двести. Любая черепаха мне фору даст и выиграет эти скачки с запасом.

Держать строго на запад не получалось ни в какую, все время приходилось обтекать совершенно уж непроходимые тростниковые стенки.  Двигаться можно было только там, где прошли кабаны. Но все равно, сейчас уже одиннадцатый час, значит, ползу я больше пяти часов, и даже со всеми зигзагами километр наверняка прошел. Должен бы давно упереться в канал, но его как не было, так и нет. Кружить я вроде не мог, направление держал по качающимся метелкам – ветер тут в это время года одного направления, северо-восточного, норд-ост, как говорят мореманы. Так-то оно так, а вдруг ветер зашел? Вдруг он повернул на южный, и задул афганец? И пру я неведомо куда, и еще месяц могу переть и никуда не выйти…

Насчет месяца я, конечно, погорячился. Помру я тут, и не через месяц, а вот-вот. Сил уже не было никаких, ноги дрожали и подкашивались, и страшно хотелось пить. Холод раннего утра был далеким воспоминанием. Теперь давила тропическая духота, с меня текло ручьями, хотя давно уже должно вытечь все, что во мне было . Мне все мерещилась моя баклажка. Баклага отменная, еще из Германии, металлическая, но в деревянном кожухе. На удивление объемистая, и вода в ней не протухает и не теплеет, только винцом припахивает – я ее люблю красным домашним вином заправлять. Но нету баклаги, осталась в палатке, и я теперь клял себя последними словами за такое дебильство. Продолжить чтение →

На правом, высоком берегу комаров по идее должно быть меньше, но это на обдуве, на открытом месте, а в плотных кустах, в сплошном безветрии, где масса травы, они жгли так же беспощадно, как и на болоте. Я вытащил из рюкзака куртку, закутался в капюшон с головой, натянул на руки велосипедные перчатки, но эти сволочи забивались во все щели, впивались в полоску между брюками и кроссовками, звенели над ухом и все жалили, жалили, доводя до сумасшествия. Не было никакого терпежу выносить эту насекомую муку. В монахи Шаолиня я бы явно не прошел – они, говорят, умели как-то вызывать трансовое состояние, в нем эти комариные глупости им были бы нипочем. А я вот не мог.

Я много чего не мог. Похоже, я не мог вот так плюнуть на все и убежать в лес, зажечь дымарь и перекантоваться ночь или несколько часов, пока эти ублюдки не укатят. Вряд ли они тут останутся на ночь. А перед отъездом прикончат ту бедную распятую девку, если уже не прикончили. Прирежут, живот вспорют, и концы в воду. Поплывет она потихоньку низом до самой Волги. Да хоть до Ирана. Может, ей уже жить осталось час или полчаса – а что я могу? Один раз уж кидался ее спасать.  Еле сам спасся. С меня пока хватит. Я старый, безоружный и один. А этих молодых козлов четверо, у них пистолет, и наверняка еще много всего, вплоть до «калашей». Просто они не успели ими воспользоваться, по дури своей. Хорошо хоть я одного успел уделать, аж дюраль погнулся. Только девице той это никак не поможет, а вовсе наоборот.

Продолжить чтение →

Я второй раз за это утро переплыл реку, перебрался на “свой” берег и весь день медленно двигался параллельным курсом с этими ублюдками, подлаживаясь под их темп – как я его себе представлял.

Когда крадешься по тайге медленно и неслышно, с нередкими остановками, то чаще наталкиваешься на лесных жителей. Несколько раз то рябчики, то тетерки поднимались у меня из-под ног; я упрямо пытался сбить их своей дубинкой, но все с тем же печальным результатом. Было уж ясно – глупо пользоваться степным оружием в тайге. Но каждый раз я реагировал на дичь, как бешеный, и кидал палку, не думая, а потом рычал от ярости и злился все больше и больше. Теперь бы я не смог ни во что попасть, наверно, и в чистом поле, до того нервишки разгулялись, драть их с наждаком.

Не только птички меня доводили до белого каления. Главное, с утра я натерпелся такой страсти, что не приведи Господь. Это не шутка, когда думаешь, что в тебя стреляют. А теперь еще одолевали всякие разные переживания, все та же свара между темным и светлым углом. Продолжить чтение →

Интересно все же, как черт ловит человека на пике бытия.  Подошел день, когда я шлепнул пару крупных уточек, разбил вечером бивачок на обдуве на высоком берегу, где комарье не так доставало, запалил огонь – шурпу варить, разжарился на этом огне, разделся донага и ухнул в Пелым с обрыва.  Еще и сальто скрутил. Наверно, выпендривался, чтоб снискать восхищение дамы. Или просто затмение нашло.  А у Пелыма дно, надо сказать, то ли состоит из вечной мерзлоты, то ли расстояние до нее – раз плюнуть.  Короче, схватил я там ангину – не дай Бог.  Температура, горло перекрыло – не вздохнуть, слабость, мокрый как мышь, сердце молотит, словно колибри крылышками, круги перед глазами, на Изочке лица нет с перепугу. Ситуация – хоть флаг спускай и открывай кингстоны. Но я ж был не один.

Если по уму, поход надо было кончать и возвращаться в Верхний Пелым, потому как до Пелыма Южного пятьсот км по прямой, а со всеми зигзугами вообще неизвестно сколько, то ли тысяча, то ли полторы. В смысле селений – ноль, да и что с них толку.  Но это легко сказать – вернуться.  Против течения, хоть и слабого, мне на резинке не выгрести.  Я и по течению-то не гребу, а так… уродуюсь без особого проку. Продолжить чтение →

Я вздохнул поглубже и принялся пробиваться дальше. Только недалеко я ушел. В одном месте споткнулся, с шумом плеснулась под ногами вода, и за стенкой камыша, близко до изумления, метрах в четырех-пяти, вдруг с хрюканьем и визгом сорвалось целое стадо диких свиней и пошло крушить камыши. Автоматически-судорожно я вскинул ружье, но куда я мог его направить? Разве что в небо. Стена ж кругом, да и что толку стрелять, если я ни черта не вижу, а только стою и слушаю, как удаляется этот плеск, треск и топот. Вот действительно свиньи. Так ведь человека и до инфаркта довести можно.

Я снова откинулся спиной на камыши и принялся думать. Откуда-то выплыло детское воспоминание, точнее воспоминание о читанной в детстве книжке, кажется, «Финикийский корабль» называется. Там финикийского мальчишку поймали и куда-то ведут, а ему туда не хочется; и вот он видит, как свора собак кидается в живую изгородь, где вроде бы и прохода никакого нет, и исчезает там, а он себе и думает – где пролезет собака, там и пацан проскользнет. Вырвал он руку у своего захватчика и кинулся туда же, куда и собаки, и действительно пролез.

А может там, куда проскочило целое стадо кабанов, пройдет и один человек с ружьем, дурной, но сухопарый? Правда, кабаны уходили в сторону моря, на север, а мне надо на юг или хотя бы запад, но в тот момент мне хоть в море, хоть к черту на рога, лишь бы кончился этот камышевый ад. Тут можно так выбиться из сил, что и пальцем не пошевельнешь, и опять полезет в голову эта гамлятина насчет «умереть, уснуть»… Не, Шекспир мне сейчас нужен, как муха в борще.  Мда-а, борщичка бы… Хоть с мухами. Продолжить чтение →

Я прислушался. Нигде ничто не шевелилось. Видно, охотнички и вправду кинулись меня ловить. Неизвестно, правда, сколько времени они уже отсутствуют; могут и вернуться с минуту на минуту. Если я хочу творить тут еще какие-то добрые дела, то нужно орудовать четко, без спешки, но очень, очень резво.

Номер раз: обезопасить тыл. В карманах у меня всегда полно обрывков веревок и шнура, я их зову мутузками. Мутузки – первое дело в походе; постоянно надо что-то к чему-то вязать. Трясущимися руками я вытащил пару мутузков, потом еще пару, и связал бесчувственных бандюг по рукам и ногам, связал капитально, рифовым узлом, так, что тонкие нейлоновые шнуры врезались в кожу. Оставил их там, где они были, в более или менее натуральных позах, и кинулся шарить по поляне.

Сначала к машине – пусто. Метнулся к палатке – и на тебе, там не только голенькая мадемуазель, попавшая в такую передрягу; рядом с ней еще и крупный парень лежит лет двадцати пяти. Оба связаны липкой коричневой лентой, рты заклеены, оба в синяках и ссадинах, но явно живые – воззрились на меня растопыренными в ужасе глазами. Видно, их в палатку затолкали, чтоб с проселка не было видно, если вдруг мимо кто ехать будет. Продолжить чтение →