Все врут сны. – Жеваные сисиськи: déjà vu. – По местам стоять, с якоря сниматься. – Душевные корчи моремана. – Обхожу мыс. – Берег загибает не туда. – Еще мыс. – John Brown’s Body

Утречком я застенчиво поздоровался с Великим Строителем Катамаранов и немного повалялся, пошевеливая деревянными мышцами и перебирая в голове всякую дребедень.  Был какой-то длинный нелепый сон или серия снов на одну тему, будто я вернулся откуда-то, а квартиры нет. Эмка (вроде она, только рожа больно толстая, не вполне ее) с повязанной чем-то белым головой слоняется в двух коммунальных комнатах, вроде мы уже в разводе, а мне деваться некуда, но я точно знаю, что у меня где-то есть еще квартира, и надо туда позвонить.  Я отыскиваю где-то номер телефона, он даже въяви запомнился, 203-3849.  Интересно, что там на самом деле; кажется, это телефон Галки Рыжей, моей старой бэ, что на Кутузовском, под сестрой Брежнева живет.  Жила. И вот я пытаюсь, но позвонить не получается, телефон древний и в коридоре, диск не прокручивается, какие-то похмельные рожи, смехуечки, я возвращаюсь в комнаты.  Супруга в постели, откидывает одеяло, принимает позы, но до дела не доходит, я требую свою статью про Дюркгейма, толстая такая рукопись, скорее книжка, чем статья, я ее отчетливо помню, но мне ее не отдают.  Наплывают еще какие-то рожи, похоже, ейные родственницы, действо становится все противнее, а что дальше, совершенно не помню, вот только этот отрывок из середины. Продолжить чтение →

Чайки и соловьи. – Анабазис литовца. – Утро старого спортсмена. – Ежик. – Суслики-песчанки. –  Саджа. – Жрать все же хочется. – Бухта Славная. – Бычки, бычки! – Босоногое детство. – I luv u. – Фрустрация и блаженство бытия

Не знаю, из-за чего, но чайки ссорились отчаянно, сутяжными какими-то голосами и очень громко.  Перебили мне сон на самом сладком месте; я как раз тащил кого-то в кусты; не помню кого, но помню, что на грани экстаза.  Какой дурак придумал, что чайки – это души погибших моряков.   Этим птичкам с их ректальными голосами только луком на базаре торговать, а моряки тут ни при чем, особенно мертвые.  Гнусная базарная сцена.  То ли дело у меня на шестом этаже.  Там береза вымахала выше моего окна, и на ней по весне и летом любят веселиться соловьи.  Чуть ли не в четыре утра меня будили, сукины дети.  Щелк у них оглушительный, прямо как в бочку.  Я дико злился и лаял их матерно, а сейчас вот вспомнить приятно.  Та-ра-ра-ра-ра среди ветвей  Жемчужной трелию защелкал соловей…  

Забавно все ж таки у нас головка устроена.  В ней все относительней, чем в эйнштейновой вселенной.  Еще немного, и московская квартира вообще мне раем покажется, со всей своей начинкой, а давно ли вспоминалась змиятником, населенным исчадьями ада.  За единственным исключением меня драгоценного, разумеется, да и тот, если разобраться, был довольно отвратным субъектом.  А теперь соловьи вспоминаются, и сердчишко прям от ностальгии млеет и очень хочет туда, назад, под крылышко.  Обхохочешься с этой нашей эмоционально-психической сферой. Продолжить чтение →

Персеверации.  – Зурна, орган, зубная паста, liberté.  –  Еж, он же ежиха.  – Бурдюки и амфоры.  –  Кувырки с канистрой.  – Обрываю ниточки.  – Похвала каючку.  – Снова зурна.  –  Работаю Ихтиандром.  –  Я свое из горла вырву

Любопытное мое было состояние после постройки каючка.  Типичное «с одной стороны, с другой стороны».  И хочется, и колется.  Нормальная шизня, короче.  

С одной стороны, постоянно горел костерок горячки – поскорее закончить все приготовления и дернуть с островка в морскую даль, к берегам за горизонтом, к двуногим коллегам.  Одиночество порядком уже измочалило психику.  Особенно мучили штучки, название которых застряло в голове из вузовского курса психологии: персеверирующие впечатления.  Это когда в голове бесконечно крутится какая-нибудь дрянная мелодийка.  Как магнитофонная кольцовка.  Они и раньше меня донимали, а тут осатанели, хоть на стенку лезь, только и стенки черт-ма.   Какое-то весеннее обострение приключилось.  Вдруг прорезались частушки, завезенные когда-то из Сибири еще самой первой моей супругой-певуньей.  Выйду в лес, поставлю крест,  Кто-нибудь помолится.   Все ребята сопляки,  Не с кем познакомиться.  И снова:  Выйду в лес, поставлю крест и т. д.  Раз за разом, до озверения.  Потом другие, оттуда же, из той же серии.  Прилипчивые, как чесотка.   И чем тупее, тем прилипчивее.   Продолжить чтение →

«Фрегад» требует доделок. – Все должно быть just so. – Трудовой будень. – Выпадаю в астрал. – Тоска по Другому. – Коммунальный сволочизм Других. – Голос Свыше. Базарная сцена

В то утро я проспал все на свете.  В первый раз поднялся часа в четыре. Дрожа и журча струей, полюбовался на неземные предрассветные краски над краем пустыни, на птичьи тучи, несшиеся краем суши и моря встречь ветру, словно там, на севере, им медом намазано, словно там не лежат еще высокие снега и не бушуют бураны с бореями.  Бр-р-р.  Потом  снова забрался в восхитительно теплый спальник и заснул, как сурок из семейства грызунов.

Пробудился оттого, что солнце било сквозь капрон палатки прямо мне в морду.  Батюшки-светы, девять часов!  Я всполошился, будто на экзамен опаздываю, а потом разозлился.  Какого хрена, в самом деле.  Я что, подписку давал гнать вперед, вылупив шары?  Я что, рекорды бить обязан?  Я тут за этим, да?  Не знаю точно, зачем, но знаю точно – не за этим.  Возьму вот и устрою дневку.  Хоть какую-то расслабень я заработал, нет?

Демагогия, конечно.  Дневки было так и так не избежать: «Фрегад» требовал существенных поправок и доделок.  Не все ж мне с мокрой попой пожирать пространство.  Стоит разбудить люмбаго, проклятье скалолаза, и свалит оно (или он, не знаю уж) меня на пару недель.  Всю обедню перехезает.  Придется ползти к каким-нибудь людям и стенать, как те чайки: «В Москву, блин! В Москву!» Продолжить чтение →

Противный суккубус.  – Запасаю воду.  – Хочется жить, аж пищит.  – Такыр.  – Когда апрель своими сладостными ливнями. . .  –  Строю каки.  – Angst и детские корни.  – Сойки как источник оптимизма.  – Ищу удочку.  – Ловля сома на бычка.  – Сомовий шашлык.  – Приступ лирики под мелким дождичком

Не знаю, чем мне эта суккуба не понравилась.  Все было при ней, и даже больше, чем надо бы, аж как-то непропорционально, но мне уже было немного тошно.  Видно, перебрал услад, tristesse postcoitale одолела, хотелось отдохнуть, побыть одному, и я пустился наутек.  Удирал небыстро, как в замедленной съемке, отталкиваясь от стенок и пола длиннющего пустынного тоннеля или коридора космического корабля, плыл толчками при почти нулевой гравитации, а сзади наваливались огромные мягкие титьки, но я все как-то выворачивался.  И вот я уже за поворотом, гравитация усиливается, я неловко, спотыкаясь, бегу по коридору, только раскатистое эхо топота раздается у меня в ушах.  Сразу за этим, без предупреждения и почти без зазора, топот перешел в дробный стук дождя по натянутому полотнищу палатки.  

Включился я моментально, словно мне кто-то дал команду по боевому расписанию, почти без паузы между кошмаром и первым осознанным движением.  Засопел, застонал, замуркал, выбрался из спальника, скинул шерстяной костюмчик-пижаму, натянул галоши и голенький выскочил под дождь.  Норд-ост полоснул по телу наждаком, хлесткие капли во множестве мест обожгли кожу.  Куда как лучше было бы лежать в теплом спальнике и не вставать.  Того лучше вообще никуда не уезжать, а валяться на боку с умной книжкой и со смаком слушать, как ветер швыряет пригоршни дождинок в окно.  Только что уж тут… Продолжить чтение →

Подножка перед побегом.  – Вариации на тему Иова.  –  Последнее интервью Капитана.  –  Возня с каючком.  – Завтра!  –  Ухожу по-английски.  –  Мелкие приключения.  –  Неприветливый берег.  – Николаич, ты откуда?

Ну, вроде все теперь у меня было готово к побегу: вода, еда, каючок, весло.  Одна дыра в этой благостной картинке – здоровье.  Отчаянные мои ныряния за сокровищами, украденными морем, сделали свое дело: простудился я вусмерть.  Озноб, горячечное дыхание и густые сопли в неимоверных количествах.  Удивительно просто, сколько может скапливаться этого добра в таком невеликом по размеру органе.  Носовые платки отсутствовали, так что по большей части бил я соплей оземь, исходя притом слезьми.  Трудно себе представить что-либо менее героичное, и я временами так и кривился ухмылкой: вот тебе, орел, исподник героизма.  В кино такого не бывает.  В жизни все такое сугубо для внутреннего употребления, публике это видеть ни к чему. 

Ко всему к прочему проснулся застарелый гайморит, заработанный когда-то еще на Черном море в октябрьской охоте на лобанов.  Смертно болело во лбу, причем по расписанию, начало сеанса где-то около десяти утра.  Часы можно было по этой боли заводить.  Пришлось выгребать из-под костра песок, заворачивать в тряпицу и прикладывать ко лбу.  Чуть лоб насквозь не прожег.  От этой процедуры становилось немного легче, но ненадолго.  Продолжить чтение →