Пестрые знакомства

После того как я провел два сезона в относительной роскоши жилища Ред-Ферна, эта хижина, хоть и очень просторная, сильно разочаровала меня кухней-времянкой. Здесь много лет никто не жил, и снаружи все заросло кустарником, диким виноградом и сорняками. Внутри поселились хомяки, летучие мыши, змеи, целое полчище разных жуков; в доме не было ни мебели, ни удобств. В шатком буфете гудел пчелиный рой. Зато можно было утверждать, что дом снабжен водой — когда дождь заливал крышу. Пол покоробился и был загажен хомяками; на потолочных балках — внутренней стороне крыши — висели вниз головой и пялились на нас летучие мыши. В одном углу под стропилами с шипением раскачивалось, хлопая круглыми глазами, семейство сов. Дверь на ржавых петлях покосилась. Но все оконные стекла были целы, и очаг, хотя в нем было полно паутины, старых листьев и прочего мусора, вроде можно было топить.

В какие-нибудь десять минут медвежата сожрали улей вместе с пчелами, медом и сотами и подобрали все, что пресмыкалось и ползало, кроме змей, которых они выгнали вместе с совами и летучими мышами. Они методично разрывали жилища хомяков и с хрустом поедали их злополучных обитателей. Вот тогда-то, во время этой шумной расправы, я понял, как медвежата подросли и какими сильными они становятся.

В первой комнате, шириной двенадцать и длиной двадцать футов, был длинный сложенный из камней очаг у южной стены. По обе его стороны было проделано по маленькому окну. Две большие застекленные двери в северной стене освещали комнату, из них открывался прекрасный вид на озеро Такла. Кухня, так же как и в доме у Наггет-Крика, находилась в пристройке, примыкавшей к западной стенке дома. Завершало всю систему освещения и вентиляции одно окошечко, в котором стекло поднималось и опускалось, из него можно было, встав на цыпочки, увидеть лес позади дома. Хотя на кухне, естественно, не было водопровода, там стояли раковина и заржавленная чугунная плита. Кому-то из давних жильцов надоело бесконечно таскать воду из ручья, и он проложил трубу из далекого водоема, так, чтобы вода шла самотеком к дому. Как ни странно, из этой трубы все еще тонкой струйкой текла вода.

Вообще, это было основательное строение и поставлено на идеальном месте. Разгрузив каноэ, я не откладывая ни на минуту принялся за колоссальный труд по расчистке и ремонту дома. К счастью, в дровяном сарае позади домика я нашел инструменты, гвозди, запасные петли, кровельную дранку и немного теса. Единственным местом, где не было никакой живности, оказался склад во дворе, маленькая, защищенная от непогоды каморка, поставленная на четыре крепко вбитые бревна высотой двенадцать футов. Сверху на три фута каждый столб был обит оцинкованным железом, так что зверям было туда не взобраться. Этот склад строился много лет назад, чтобы хранить охотничью добычу А-Тас-Ка-Нея и его зимние припасы. К двери склада можно было добраться только по стремянке. Когда я сложил там все свои запасы, я решил, что из склада выйдет хорошее временное жилище для дроздят. Чтобы приучить себя убирать стремянку всякий раз, как я заходил в склад, я прикрепил между пятой и шестой ступеньками лестницы дощечку с надписью «Убери меня!», она неминуемо попадалась мне на глаза, как только я ступал на землю. Северные хищники удивительно ловко умеют лазать по лесенкам. С утра до вечера я возился в доме, сколачивая мебель, чистил двор от сорняков, пилил, колол и складывал дрова на зиму, ловил и коптил форель, нерку и окуня. Каждое утро я знакомил медвежат с территорией, на которой им предстояло кормиться. Я даже выкроил время, чтобы расширить навес у входа в дом и заменить доски на крыльце, где мы сидели в ранних сумерках и наблюдали, как меняется освещение ослепительно синего озера Такла, разделяющегося здесь на два рукава. Закатное солнце золотило протянувшиеся длинной бесконечной грядой пики гор Оминека, которые возвышались на востоке вплоть до Скалистых гор, и это каждый день было источником отдыха и наслаждения.

Мои птенцы приобрели каждый, я бы сказал, свою индивидуальность, и настроение их легко читалось в том, как лежит их лохматое хвостовое оперение. После линьки они как-то сразу сменили свой цыплячий пух на полный летний наряд. Еще пуховичками они невзлюбили свою темную тюремную башню. На меня неожиданно свалилась неотложная задача приучить их к самостоятельности. Им нужно было узнать страх и научиться жить в лесу, полном врагов. На южной стене хижины я приладил для них деревянный ящик с полочкой, где они могли бы укрыться от хищников. Дроздята быстро поняли, что прыжок и взмах крыльями спасает их от трех любопытных медвежат, которым я доверял все, кроме птиц. Неделю дроздята ночевали на каминной полке, но потом перебрались в ящик на дворе.

Загнав медвежат на дерево, я посадил птенцов на сосну, где чуть отставала кора. Они стали смотреть, как я переворачиваю чешуйки и показываю, где прячутся жуки-точильщики, личинки и яйца улиток. После нескольких таких уроков они сами стали переворачивать кусочки коры в лесу и ссориться из-за находок. Когда я посадил их на поваленное дерево и оторвал кусочки мха, они накинулись на разбегающихся муравьев и уховерток. Я понял, что инстинкт, самая великая природная сила, является моим союзником, только тогда, когда дроздята стали обдирать мох на всех поваленных деревьях, стоило мне их туда посадить. Однако для того, чтобы научить их выкапывать червей и улиток во влажной кромке речного берега, потребовалось гораздо больше времени. Они смотрели, как веточка переворачивает кусок коры, и понимали, что нужно ворошить мох клювом. Но, чтобы научиться копать обеими лапками, нужно было терпение, которого не хватало ни у меня, ни у них. Мне пришлось подождать, пока они ужасно проголодаются, показать им жирного червя и закопать его у них на глазах, и только тогда они коготками и клювами сами откопали его. У них на глазах я ворошил звериный помет на охотничьей тропе и показывал, что в нем полно насекомых. Птенцы летели за мной к кустам спеющей малины, черники и шиповника, которые росли по обоим берегам реки. Они кричали и хлопали крыльями, инстинктивно как бы отпугивая таких соперников, как свиристели и танагры. Когда они научились копать, дошло до экспериментов с пучками проса, пшеницы, ржи, тимофеевки и клевера, оттуда при помощи когтей и крыльев можно извлечь вкусные семена.

Однажды я распиливал упавшую ель, мои четыре дрозденка грелись на солнышке на другом бревне, которое я скатил с холма за нашей хижиной, медвежата спали в ее тени. Опасность я заметил слишком поздно. Болотный лунь, увидев на бревне жирненьких птиц, бесшумно спикировал вниз, схватил одного из моих друзей и так же стремительно взлетел на вершину ближайшей сосны, унося в когтях свою пищащую жертву. Ее предсмертные крики еще долго звучали у меня в ушах, так же как и песни жаворонков, погибших в огне вместе с родителями этих птенцов и дроздами-отшельниками.

Когда я с криком бросился к бревну, размахивая руками, чтобы вспугнуть трех оставшихся птенцов и заставить их спрятаться в кустах, они по своему обычаю взлетели мне на плечи и зачирикали прямо мне в уши.

Хищники убивали и поедали птиц каждый день. Скрепя сердце я наблюдал это, но все равно поражался непостижимому для меня закону природы, который позволяет одним живым существам убивать других и питаться их плотью. Когда мои медвежата убивали и пожирали животных, я оправдывал это необходимостью контроля за численностью популяции. Но когда погибла моя птичка, я воспринял это как убийство. К этому времени медвежата весили фунтов по пятьдесят, но я знал, что два белоголовых орлана, которые жили на огромной ольхе на левом берегу Отет-Крика, все еще имеют на них виды. Эти огромные птицы с размахом крыльев в восемь футов каждый день ловили не только лососей и форель, но и зайцев, сурков, белок и змей. Каждый день, когда мы отправлялись в обход, они кружили и садились поблизости от медвежат, пока я в конце концов не подшиб самца камнем. После этого они решили поискать менее опасную добычу.

Взрослые медведи в районе озера Такла тратили на кормежку по шесть — восемь часов в день, в зависимости от наличия конкурентов, реальных или воображаемых, от того, насколько богата была их территория и долго ли оставалось до зимней спячки. Оказалось, что на 5–7 милях нашей разнообразной территории, куда входили прибрежная полоса, болото, луг, лесостепь и многие акры леса, мои тройняшки насыщаются за три часа. Когда они начинали прыгать на задних лапах и перебрасывать друг другу какую-нибудь полевку, вместо того чтобы проглотить ее целиком, я понимал, глядя на их округлившиеся животики, что медвежата наелись по крайней мере на сутки. Поскольку никаких объедков с моего скудного стола — стола простого старателя — не оставалось, медвежата скоро поняли, что попрошайничать бесполезно. Поэтому к сентябрю они уже не зависели от домашней пищи, если не считать одной копченой рыбины, которую я давал им вечером.

Нашу ежеутреннюю вылазку мы обычно начинали с прогулки вдоль чистого песчаного берега озера Такла. Примерно в полумиле к югу от хижины в озеро стекал ручей с болота, заросшего осокой, рогозом, камышом, какими-то неведомыми мне злаковыми и вьющимися растениями. Болото тоже ощутило на себе действие засухи и ветра чинук, но родники в водосборе озера Такла не иссякли, и речки, хоть и обмелели, но не грозили пересохнуть. Однажды, спугнув на болоте годовалого медведя, возбужденные медвежата заинтересовались, что ему там нужно. Они обнаружили, что он выкапывал луковицы квомаша и растение, похожее на эрроурут, который растет на востоке. С тех пор они всюду, где могли, искали и выкапывали эти лакомства.

Глядя на то, как они прыгали и скакали, перебираясь через болото, я невольно сравнивал их беспрестанное движение с поведением отрешенных выпей, которые простаивали неподвижно целыми часами, наблюдая за возней других животных, даже не переводя взгляд. Когда нахальные медвежата подходили чересчур близко, надеясь заставить птиц взлететь, выпи разражались яростными воплями, и медвежата, задрав хвосты, с визгом мчались ко мне, ища у меня заступничества.

Миновав болото, мы двигались по старой звериной тропе через густой лес, где в покрытой мхом подстилке, изобиловавшей жизнью, обитали хрустящие-хрустящие жуки и сочные-пресочные личинки. У гребня холма лес редел, там за елями открывался луг шириной с милю, посреди него был студеный родник. На этом лугу мы старались не задерживаться, потому что там не было высоких деревьев на случай, если бы медведь гризли, который оставил там свои следы, вздумал полакомиться медвежонком. Я слышал от индейцев, что такое случается, но только слышал, сам не видел. Я знал, что вопреки распространенному мнению гризли умеет лазить по деревьям не хуже барибалов, но он не доверяет тонким ветвям из-за своего огромного веса. По обилию перьев, раскиданных вокруг, было ясно, что старого гризли привлекает сюда множество глупых, но вкусных лесных куропаток. Эти птицы — разновидность шотландских куропаток — подпускали почти всех зверей, как будто сами напрашивались на истребление. Я возликовал в душе, когда однажды один взъерошенный петушок повернулся и клюнул Расти в нос, а потом, хлопая крыльями, клокоча и подпрыгивая, погнал Дасти и Скреча вон с луга. Я поспешил увести медвежат прочь, сообразив, что шум нарушит сиесту гризли.

На обратном пути мы обычно обследовали высокую траву и позднюю клюкву в лесостепи, где росли бальзамические тополя, а уже потом выходили на звериную тропу, я называл ее закатной, шедшую вдоль правого берега Отет-Крика. Каждый день перед наступлением сумерек этой тропой шли к озеру олени, снежные бараны, лоси, карибу и волки. Скреч имел обыкновение отставать, замечтавшись о чем-нибудь, и его приходилось подгонять, а Расти попадало за то, что он вырывался вперед. Пока что Дасти была идеальной спутницей, потому что никогда не отходила от меня дальше чем на двадцать футов. На Расти, вызывающе независимого и делового, можно было всецело положиться во время наших обходов. С самого начала он счел своей обязанностью опекать всех нас, а Скреч просто обожал, когда его опекают, да и Дасти полагала, что самостоятельность — это свойство, которого надо старательно избегать, хотя я тратил все больше времени и усилий на этот аспект в воспитании медвежат. Последняя миля обратного пути была для меня самой приятной: медвежата были сыты, хотели домой, и их легко было вести цепочкой по тропе. Тем не менее они частенько наталкивались друг на друга, конечно же, втайне надеясь устроить свалку.

Старый самец цапли, который жил и промышлял в зарослях тростника, окаймлявших скалистый выступ правого берега в полумиле от хижины, перед самым нашим появлением перелетал на левый берег. Несколько раз этот верзила хлопал Расти крылом по морде, но стоило мне подойти на пятьдесят футов, как он улетал прочь. Насколько мне нравилось, как красиво, неторопливо и легко он летал, настолько не нравился его хриплый унылый крик, который его подруге несомненно казался прекрасной музыкой.

Пестрый круг наших соседей включал и небольшую стаю канадских гусей, которые почему-то облюбовали правый песчаный берег Отет-Крика там, где он впадает в озеро. Мне думается, что чувство собственного достоинства, присущее этим птицам, абсолютно непоколебимо. Если медведей считать демократами в зверином сообществе наших северных лесов, то гуси были истинными аристократами по своей организованности, сдержанности и чувству клановой гордости. У медвежат хватало интуиции держаться подальше от песчаной отмели, где господствовали гуси.

Гусыни, само тщеславие, чистили перышки и сплетничали, а гусаки вышагивали взад-вперед, как кавалеры перед дамами, хотя брачный сезон и гнездование уже кончились. Стоило какому-нибудь жаворонку или певчему воробью пропеть свою арию с крыши хижины или ближайшей ели, как гуси направлялись к воде и устраивали небольшую регату, как бы напоминая жителям деревьев: «Может, мы и не поем, зато вы не умеете плавать». Взрослые демонстрировали свой снобизм, а гусята в это время, как мне казалось, из озорства, играли в «перепутаницу», потому что, когда мамаши возвращались, на песчаном берегу поднималась суматоха, летели пух и перья, пока вся эта тесная компания выясняла, где чей ребенок, и разбирала своих пуховиков.

Как-то ранним утром на гнездовья прокралась рысь и утащила мамашу большого семейства. Гуси-часовые не сумели отвлечь хищника на себя. Какая-то бессемейная гусыня тут же усыновила сирот и заботилась о них до самого отлета.

Существование у гусей системы часовых еще раз подчеркивает ту глубокую преданность, которая связывает этих доблестных аристократов. Канадский гусь выбирает подругу однажды и на всю жизнь. Если одного из супругов убивают, оставшийся в живых принимает на себя обязанность часового, долг которого заключается в том, чтобы отвлечь на себя и увести прочь охотника, будь то человек или зверь. Часовой обманывает врага, делая вид, что у него сломано крыло, или притворяется медлительным, слабым, бестолковым. Я часто видел, как эти отряды «смертников» сами идут навстречу хищнику в самые критические для стаи минуты, когда грузные птицы отрываются от земли. Часовые всегда отделяются от летящего клина проверить, насколько безопасна местность, а уже потом вожак подает остальным команду спуститься. Понятно, что уровень смертности среди гусей-часовых очень высок.

В окрестностях нашей хижины обитали птицы, питающиеся семенами,— лесные куропатки, фазаны, дубоносы, зяблики. Насекомых истребляли жаворонки, ласточки, оливковые тиранны, иволги, крапивники и множество дятлов. Хищных птиц, кроме ястребов, орлов, сов и зимородков, было мало. Не припомню, чтобы в лесах Британской Колумбии мне встречался канюк. Сороки, вороны, малиновки, сойки и множество мелких неизвестных мне птиц были всеядными.

В любое время года поблизости от крупных и мелких стад и одиночных копытных держались хищники, пожиравшие крупную добычу, — волки, койоты, пумы. За каждым грызуном — зайцем, бобром, сурком, белкой или кроликом — следовали лиса, рысь, росомаха, барсук, норка, ласка и хищные птицы. Некоторые соседи были крайними индивидуалистами, они жили семейными ассоциациями мусорщиков — еноты, скунсы, выдры, черные медведи и гризли. Когда в августе начинался нерест нерки и чинука, большинство хищников переходило на рыбный стол.

Пожалуй, самым приятным в летней жизни озерного края было полное отсутствие механических звуков. По ночам кричали гуси, ревели лоси, пели волки, блеяли овцы, трещали сверчки, квакали лягушки, ухали и хрипло кричали совы. В ясный день, какое бы время года ни стояло на дворе, от первого луча солнца, когда росистые болота оглашались пением кроншнепов, до прозрачных медлительных северных сумерек, когда сурки пересвистывались со скал, воздух был полон кипучей жизнью и музыкой.

Каждому виду животных нужна была своя, совершенно особая, часто обширная, разнообразная территория, и право на нее горячо оспаривали как представители одного и того же вида, так и разных. Обучая медвежат добывать корм, на их живом примере узнал, насколько велика территория, необходимая одному животному, чтобы прокормиться. Воловья иволга, к примеру, питается исключительно определенным видом гусениц, и чтобы прокормить свое семейство, она каждый день обрабатывает территорию в пятьдесят квадратных миль. Вот почему мы никогда не видели, чтобы иволга долго сидела на одном месте. Она не может позволить себе попусту тратить время, если хочет получить свой изысканный, гурманский обед. В то же время сурок, заяц и пищуха долгими месяцами находят себе пищу буквально в нескольких футах от своего жилья.

Когда я хотел побаловать медвежат, то спускал каноэ в Отет-Крик и плыл с медвежатами к большому лесу на холмах, который принадлежал другой медвежьей семье. С биологической точки зрения он считался спелым лесом, потому что эта местность могла поддерживать существование только тех животных и той растительности, которые уже там были. В эти экспедиции мне не приходилось звать медвежат дважды. Я еще только начинал спускать лодку на воду — а они уже сидели в ней и одобрительно урчали, выпятив губы. Мы понимали во время этих набегов на чужую территорию, что нам может не поздоровиться, если мы столкнемся с ее законными обитателями. Но как-то утром я по чистой случайности увидел, что во время нашего браконьерского набега наши соседи — медведица и двое медвежат — переплыли реку и хозяйничают в нашей законной зоне как у себя дома. Так уж удачно сложилось, что никто ни разу не попался с поличным и не «потерял лицо». Таким образом, пять медвежат и одна взрослая медведица сумели удовлетворить неодолимую потребность своей натуры — время от времени заниматься воровством!

Начав с этих набегов, мы постепенно перешли к более дальним экспедициям вверх по северо-западному рукаву озера Такла, длиной в шестнадцать миль. Скалы из плотного известняка, крутые обрывы не давали нам причаливать так часто, как мне хотелось бы, но медвежатам очень нравилось просто спокойное плавание по гладкой поверхности вдоль берега озера. Они выкапывали диковинные личинки и корни и переворачивали камни в реке в поисках коридала, на который дома и не взглянули бы. Я тем временем раскапывал «корни радуги» в надежде отыскать крупицы золота, возможно, осевшие в расщелинах скал.

Однажды я пересек озеро в верхнем его конце, где оно сужалось, и поплыл вдоль восточного берега к полуострову, лежащему там, где озеро разделялось на два рукава. Поднялся резкий ветер, и я рискнул отправиться в обратное пятимильное плавание к Отет-Крику только после заката. Во время вынужденной остановки медвежата слазали по желтым скалам к высоким пихтам, которые стеной стояли по обоим берегам полуострова. Устроившись на одной скале, откуда был прекрасный обзор, я долго рассматривал оба рукава и нижний конец озера. Как всегда в поисках золота, платины, бериллия и других ископаемых, я за три следующих дня обследовал устье каждого ручья на протяжении четырнадцати миль и дошел до вытекавшей из озера речки под названием Мидл-Ривер.

Напротив самого устья Отет-Крика, на дальнем берегу северо-восточного рукава мы набрели на добротную хижину из еловых бревен, которая стояла на холме ярдах в сорока от берега. Пристав к берегу, я отправил медведей на дерево, а сам пошел к хижине. Дверь была не заперта. Видно было, что хозяин в этом году побывал здесь. Шкафы были забиты запасом консервов на зиму, а в пристройке за кухней стояла аккуратная поленница дров. Мне сделалось тошно при виде трех дюжин разных стальных капканов и цепей, аккуратными рядами развешанных по стене дровяного сарая.

Я понял, что нет смысла увозить эти орудия пытки на середину озера и топить их там, охотник просто закажет новые.

По-моему, еще никто всерьез не осудил трапперский промысел.

Вырвав листок из записной книжки, я написал несколько строк и от имени медвежат пригласил незнакомого охотника в гости. Глядя на то, как изготовлены его снегоступы, на домотканые одеяла, покрывавшие кровать, лосиные ремни, заменявшие матрац, на предметы его зимнего охотничьего снаряжения и на то, что щели между бревнами были заткнуты тряпьем, я понял, что хозяином был холостой индеец. С завистью оглядев книжную полку, я предположил, что это образованный молодой человек, любитель приключенческих книг, философии и естественной истории. Я мог ждать появления этого человека, промышлявшего трапперством, только в конце ноября, после первого снега.

Из озера Бабин вытекает река Бабин, приток Скины, мощной реки, которая впадает во фьорд, врезающийся в сушу на сто миль выше города Принс-Руперт. А из озера Такла, расположенного на расстоянии неполных двадцати миль от озера Бабин, вытекает река Мидл-Ривер, которая через озера Тремблер и Стьюарт впадает в реку Фрейзер, а та в свою очередь впадает в Тихий океан через пролив Джорджия у Ванкувера. Сеть индейских капканов покрывала территорию между бассейнами этих двух рек.

Зелень лета незаметно сменилась яркой сентябрьской палитрой. Я основательно подготовился к ранней зиме: наколол и сложил у стены хижины дрова, смазал жиром снегоступы, щели между бревнами законопатил мхом и обмазал глиной, как изнутри, так и снаружи, починил ставни, а продукты спрятал в погреб под кухней, утеплив его мхом, чтобы продукты не промерзли. Каждый день я находил все новые оправдания, чтобы побольше времени проводить с медвежатами. Дело в том, что дрозды, как все береговые птицы, рано улетели, и, глядя на их ящик позади хижины, я все время их вспоминал. Я с тревогой думал, смогут ли они в первый раз найти и преодолеть весь долгий путь до Соноры и Синалоа. Может, именно от того, что я так остро ощущал их отсутствие, я и стремился побольше быть с медвежатами.

Медвежата четко делали различие между двумя мирами — домашним и тем, что лежит за пределами хижины. Они стоически смирились с моими глупыми требованиями — не устраивать в хижине драк, вести себя прилично, не проявлять раздражения и ревности внутри дома. Эти правила должны были предотвратить возможность того, что в один прекрасный день произойдет свалка и от гостиной останутся одни обломки. Я припоминаю случай, едва не кончившийся такой катастрофой, когда Дасти толкнула Скреча и тот опрокинул горшок с опарой, стоявший на низком табурете у кухонной плиты. Тот день был ужасно холодный и дождливый. Едва одолев одну милю, медвежата отказались идти дальше, они практически ничего не ели. Расти и Дасти хотелось свернуться у очага и поспать, но Скреч вздумал поиграть. Чтобы не дошло до беды, я заставил его выйти на короткую прогулку по берегу. Он плясал, валялся по песку и бросал в озеро куски коры. Но не прошло и десяти минут, как он прямиком пустился в дом. Я не успел даже обтереть его большим полотенцем, которое специально держал у двери, как он ворвался в комнату и цапнул Дасти за пятку. Не считаясь с моим требованием не устраивать драк в доме, она выпрямилась и отвесила Скречу такую оплеуху, что он покатился через всю комнату и налетел на горшок с опарой, мгновенно став белым с головы до пят.

Все трое притихли, ожидая, что за словесным взрывом последует физическое воздействие. После принудительного купания в ледяной воде озера Скреч провел остаток дня, забившись в самый темный угол под лавкой.

У Расти любимой игрушкой в доме было старое одеяло, под которым когда-то спали еще не оперившиеся голенькие дроздята. Лежа на спине перед очагом, он любил сворачивать и разворачивать старое вытершееся одеяло, так что я опасался, что он разорвет одеяло в клочья; еще он любил его жевать, кататься на нем или прятать под кроватью и готов был подраться, когда Дасти и Скреч проявляли хоть малейший интерес к его игрушке. Они научились различать, когда он настроен серьезно, а когда хочет поиграть. После нашей первой ночевки в хижине А-Тас-Ка-Нея Расти стал брать игрушку в постель. Дасти выловила из озера Бабин кусок клена с наплывом. Наверное, он был сладким, потому что во время игры она грызла и лизала твердую как кость деревяшку. С ней она не расставалась в доме. Она никогда не забывала, куда ее положила. Даже во сне, свернувшись в клубочек рядом с Расти, Дасти не выпускала деревяшку из передних лап. Иногда она спала, прижав игрушку к груди. Скреч был в самом низу тотемного столба, в виде которого можно представить иерархию нашего медвежьего общества. У него не было в доме постоянной игрушки, и он отвергал все, что я ему предлагал. Частенько ему изрядно влетало за то, что он слишком близко подбирался к одеялу Расти или деревяшке Дасти.

Все трое медвежат, на мой взгляд, слишком много времени посвящали игрушкам, будь то в вечерние часы, когда мы сидели на холме перед хижиной и даже небо казалось сонным, или во время ежедневного купания в озере либо в Отет-Крике. Расти целыми часами боролся со старым кофейником и грыз его. Иногда он брал кофейник с собой поплавать и если упускал его на глубину, мчался ко мне и ревел как теленок, пока я не спасал кофейник. К счастью, Дасти и Скреч играли с предметами, которые не тонули. Дасти кувыркалась, боксировала и подкидывала большую еловую шишку, а Скреч делал вид, что стережет обыкновенное полено. Не представляю себе, какой ярлык нашли бы зоологи для этого пристрастия медвежат к игрушкам. По-моему, выбор игрушек был лишен всякой логики и непредсказуем.

Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что медвежата получали дополнительную радость от того, что были вместе. Их безграничная жизнерадостность доказывала, что в своей семье они чувствовали себя уверенно. На мой взгляд, игрушки выражали своеобразие и индивидуальность каждого из них. Полено заменяло Скречу сильного Расти, когда того не было рядом, без игрушки Скреч чувствовал бы себя одиноким или отверженным. В доме он любил забраться ко мне на колени и притвориться, что спит; вместо того, чтобы соперничать с двумя другими медвежатами в оригинальности, он притворялся, что не замечает их проделок, хотя одним прищуренным глазом следил за каждым движением брата и сестры.

Пятнадцатого сентября в овраге позади хижины, в сотне ярдов от Отет-Крика, я наткнулся на богатый выход золотоносного песка. Единственный минус этого дара божьего заключался в том, что овраг был сухой, и мне приходилось тащить песок для промывки к реке, чтобы отделить песчинки золота от пустой породы. Я стал бы, конечно, спорить и доказывать, что у меня не было времени соорудить промывочный лоток, но ни за что не признался бы, что откладывал это, лишь бы проводить больше времени с медвежатами. Им надоело каждый день ходить за мной от места раскопки к реке и обратно, поэтому они чаще всего возились на опушке леса, отрабатывая некоторые комбинации дзюдо и каратэ для троих, а то и четверых борцов. Иногда я не выдерживал, бросал лопату и лоток и присоединялся к их играм. При этом медвежата откладывали личные счеты друг с другом и пользовались случаем сквитаться со мной за то, что я не позволяю драться в доме, и вкладывали массу эмоций в каждый нокдаун; все неизбежно кончалось тем, что по вечерам я доставал иголку с ниткой, йод и лейкопластырь. Когда на тебя одновременно с трех разных сторон нападают медведи общим весом в сто восемьдесят пять фунтов, это чуть-чуть многовато для обыкновенного не очень крупного мужчины.

В эту осень медвежата привязывались ко мне все сильнее и сильнее, и одновременно они со все большим интересом приглядывались ко всем мелочам жизни окружавшего нас мира дикой природы. Чудеса этого мира отражались как в зеркале в их поведении, каждый погожий день они так и рвались на прогулку, горели желанием изучить каждый квадратный дюйм окрестностей озера Такла, и этот жгучий интерес только на пятьдесят процентов относился к пище, несъедобные предметы притягивали их не меньше.

По-моему, большие успехи медвежат объяснялись тем, что поблизости не было других людей и никто не отвлекал их от тех простых занятий, которым я их обучал. Поскольку я с самого начала стремился подготовить медвежат к самостоятельной жизни среди дикой природы, я внимательно следил за каждым изменением в их поведении. Стремясь не допустить их одомашнивания, я в то же время опасался вытолкнуть их слишком рано в яростный, жестокий мир, где им придется бороться за существование с другими медведями. Я сознательно пытался разрешать все проблемы умения находить корм, укрытие, привить им навыки обороны, самоутверждения, игр и отношений друг с другом с точки зрения медвежьих, а не человеческих критериев во всем, кроме правил поведения в доме.

Я видел, что мой замысел осуществлялся успешно, это подтвердилось как-то утром, когда в гниющем болоте мы выкапывали луковицы растения, похожего на эрроурут. Я нарочно не стал поднимать тревогу, когда крупный барибал-двухлетка подкрался к Скречу и ударом головы опрокинул его на спину. Хотя я всей душой ненавижу медвежьи драки, в этот раз я хотел посмотреть, что сделают медвежата в ответ. Расти и Дасти, которых почти не видно было среди тростника, мгновенно поднялись на дыбы, чтобы узнать, почему заорал Скреч. В мгновение ока они оказались рядом с братом и принялись раздавать апперкоты и другие «подарки» старшему медведю, вполне достойно защищая свою честь. Моя троица уже было погнала врага прочь, как вдруг уступила непреодолимой истинно медвежьей склонности обнюхиваться с чужаком. Вообще-то этот агрессор был не так уж плох, по правде говоря, Дасти даже слегка приплясывала перед ним. Двухлетка потянул носом в мою сторону и с ужасом увидел, как я поднял и погладил медвежат. Он сопровождал нас мили четыре, но не подпускал меня ближе чем на шесть футов. Придя домой, я не пустил его внутрь, хотя он и ползал на брюхе и жалобно повизгивал, но я не знал, как поведет себя этот двухлетний двухсотфунтовый медведь, привыкший к лесной жизни, в нашем упорядоченном жилье. Я сделал ошибку, бросив ему лосося, и он еще семь дней каждое утро ходил с нами на промысел.

Играя с этим добродушным молодым медведем, медвежата проявили тактическую сметку и необычайное чувство юмора. Когда этот старший медведь располагался у стенки дома подремать на солнышке, Расти подкрадывался к нему и бил его по носу, этому самому чувствительному месту у медведей. Медведь выпрямлялся, чтобы схватить обидчика, и тут Дасти и Скреч хватали его за поджилки, что вызывало судорогу — медведь бросался вперед и всякий раз валился мордой наземь, когда медвежата проделывали этот трюк. Хотя проказники все время использовали один и тот же прием, медведь никак не понимал, что Расти заманивает его в ловушку. Если вы сами не видели, как смеются медведи, — мне не описать, как они потешались над этим увальнем.

В начале октября Расти весил восемьдесят фунтов, Дасти семьдесят пять, а коротышка Скреч — около шестидесяти. Почти все, что они съедали, переходило не в жир, а в рост, но аппетит их стал пропадать, они уже не лопали все подряд, как в сентябре. Так природа готовила их к зимней спячке.

Убирая как-то крупные, отполированные ледником валуны с места своих раскопок, я спохватился, что медвежат не видно. Большой медведь не появлялся уже несколько дней. Сначала я подумал, что он, наверное, пришел к хижине и медвежата удрали поиграть с ним. По своей привычке я всякий раз, когда они не вертелись у меня под ногами, отправлялся разбираться, в чем дело. На этот раз они нашлись всего футах в пятидесяти от меня. Став полукругом, обнажив клыки и вздыбив шерсть на загривке, они молча наблюдали, как медленно, напружинившись приближается росомаха, животное, чей необыкновенный ум, удивительная сила, непредсказуемый нрав и настойчивость снискали ему необычайное почтение в наших северных лесах. Росомаха эта была ростом с большую таксу. Нацелившись глазами на глотку Скреча, она медленно приближалась, то вытягивая, то втягивая голову, совсем как челнок ткацкого станка. Она выбирала удобный момент для быстрого и смертельного броска. Похоже, будто медведи понимали, что росомаха умеет лазать по деревьям, и не пытались спастись от нее на ветках. Да и времени на это не было. Расти и Дасти встали вплотную к Скречу, построившись клином в ожидании врага. После схватки с собаками в грязи Топли-Лендинга это было их первое столкновение не на жизнь, а на смерть. Они избрали удачную формацию для обороны, но и росомаха старалась выискать удобную позицию для мгновенного броска, именно такая стратегия дает этим животным преимущество перед добычей. Казалось, сам инстинкт подсказывает медведям, как вести себя с этим убийцей. В последнюю минуту я не выдержал и вмешался, хотя это и было не педагогично; готовясь к прыжку, росомаха выгнула спину дугой, и я ударил ее лопатой, сбив с ног. По-видимому, росомаха или не заметила моего появления, или не обратила на меня внимания. Через полсекунды после моего вмешательства вступил в силу закон севера. Бросившись вперед, как распрямившаяся пружина, медвежата продемонстрировали тот чудовищный запас силы, скорости и отчаянной ярости, о существовании которых эти звери, кажется, сами не всегда подозревают. Разом вцепившись в мягкое брюхо росомахи, они разорвали ее в клочья.

Добавить комментарий

Метки: , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

Яндекс.Метрика
SQL - 43 | 0,129 сек. | 12.11 МБ