Глава 16. К могиле и обратно

Перемычка. – Иду в разведку. – Сайгаки в моей жизни. – Мавзолей. – Привет от Министерства обороны. – Трепет счастия.

Следующий день начался так же мило и весело, как закончился предыдущий.  Когда я подошел к камышам, в сетке бушевали два здоровенных сазана-хулигана.  Пришлось с ними повозиться.  Они мне чуть сеть не порвали, замотались в ней по уши, и я долго выпрастывал их, аккуратно выпутывая нейлоновые нити из жестких плавников.  Пригодится еще сеточка-кормилица.

Потом я этих гладких поросят чистил и запекал в фольге в собственном соку.  Милейшее дело жареный сазан, особенно в смысле перекуса: не надо приставать к берегу, не надо разводить огонь, сидишь себе на корме, жуешь и только косточки выплевываешь в набежавшую волну.  А сазан до того вкусный, аж сладкий.

Но это потом, а пока что я с ними возился, возился и довозился чуть не до полудня.  Поздно двинул в путь, но поначалу все шло лучше некуда.  Ветерок был по-прежнему очень славный, брюхо сытое, настроение благодушное, я довольно жмурился, пошевеливая веслом на корме, пожирал глазами психоделические виды и очень не сразу сообразил, что тихо-тихо въезжаю в катастрофу.

Этот старый сластолюбец Джон Сильвер оказался все же прав, твердый шанкр ему на язык.  Поначалу кат свободно проскальзывал над мелкими местами и только изредка цеплял поплавками песчаное дно.  Когда это случалось, я вставал, упирался веслом в плотный песок и проталкивал его дальше.  Потом мелкие места пошли всплошную, а береговые дюны угрожающе нависли над самым краем воды.  Я спустил парус, впрягся в лямку и потащил кат à la bourlaс.  К тому времени на душе у меня было уже черным-черно.  Похоже, скоро упрусь в непроходимую мель.  Придется возвращаться ко входу в Бузуляк и выбирать иной маршрут.  Я аж зубами заскрежетал, до того жалко было потерянного времени.

Как и предсказывал этот хренов гунн, воды было то по колено, а то и вовсе по щиколотку.  И так, и эдак идти было тяжело и противно, к тому же я частенько оступался в ямы поглубже, и это было еще противнее.  Остановившись передохнуть, я вдруг заметил, что на поплавках выступили белые пятна соли.  Мать-перемать, этого еще не хватало.  Понятно, на мелководье солнце выпаривает влагу, концентрация соли крепчает, но мне-то зачем это нужно.  У меня и так поплавки на ладан дышат, а что с ними сделает соль, дураку ясно.  Я зачерпнул воды ладонью, попробовал на вкус и тут же извергнул с животным стоном: она была не просто горько-соленой, но еще с каким-то блевотным гипсовым привкусом.

Настроение сломалось вконец.  Я упрямо тащился вперед, но каждый шаг был отравлен мыслью о том, что его же придется отматывать в обратном направлении.

— Отрицательный результат – тоже результат, — пробормотал над ухом Кэп, но это была такая чушь, что и отвечать глупо.  Отрицательными результатами пусть экспериментаторы забавляются, им за это платят, а я вольный верблюд, мне подавай положительную жвачку.

— Так ведь терпелку надо иметь.  Тебя крыздят, а ты терпи.  Тебя сношают, а ты получай удовольствие.  А не можешь, тогда летай самолетами Аэрофлота и не строй из себя конкистадора.

– Да я че, я ниче.  Бреду ведь.  Это я на время затуманился.  Сказал же поэт: тот, кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп.

– Баба он был истерическая, а не поэт.  Любуйся видами, тебе говорят.  Такого больше никогда не будет.  И жизни другой не будет.  Это в телевидении бывает replay, а у нас все штучно.  Затуманишься на час, а другого часа  взамен не будет.  Весь час – тю-тю.

Диалог, может, и дальше тянулся бы, но голоса в голове перебрехивались громче обычного, и я немного сдрейфил, забеспокоился: уж не выталкивает ли меня пустыня из литературной игры в клиническую шизофрению.  В те времена такие мысли меня еще пугали.  Я заткнул фонтан, молча переставлял ноги и краем глаза послушно косил по сторонам.

Только и этому пришел конец.  Протока все больше походила на соленое болото и вдруг за малым поворотом уткнулась в солончаковую перемычку.  Приехали.  Я тупо повел очами.  Перемычку скорее всего нанесло ветром, но впереди не видно было и признака возобновления водного пути.  Песок, повсюду песок.  По сторонам высились крутые барханы, словно полные смуглые груди разлегшихся матрон, а меж ними все тот же красноватый песок, и непонятно было, где меж ними недавно пролегало русло пролива.

Я присел на песок и глубоко задумался, глубже некуда.  Надо было выбирать: либо немедленно возвращаться назад, либо идти на разведку в надежде найти продолжение Бузуляка – через километр, или два, или пять.  В последнем случае до Кокдарьи наверняка уж всего ничего останется, так что был смысл попробовать.  Мысль о возвращении вспять, да еще против ветра, была слишком тошной, и ум от нее испуганно шарахался.  Но и перспектива волочить кат несколько миль по песку удручала донельзя.  В общем, я корчился на рогах дилеммы и только ножками сучил.  Типичный цугцванг: любой ход вел к положению еще худшему, чем предыдущее.

Чтоб занять себя чем-нибудь, пока голова ищет выход из безвыходного положения, я вскипятил чаек, перекусил вкусной сазанятинкой.  Возможно, от этого наглый оптимист во мне возобладал, и я решил-таки сходить в экспедицию.  Совсем ненадолго, убеждал я себя.  Глупо ж возвращаться, если вода всего в километре-другом, а то и за следующим барханом.

Я скинул осточертевшие бродни и надел легкие галоши с загнутыми азиатскими носами.  До этого я пользовался ими только на стоянке, а тут вот сгодились в серьезном деле.

Вид с близлежащего бархана оказался скучнее некуда.  Во все строны тянулась пыльная каменистая степь с проплешинами такыров, белесыми солончаками и отдельными островками таких же песчаных холмов, как и тот, на котором я стоял, а то и цепями их.  Из растительности – шары верблюжьей колючки да редко-редко тычки саксаула у подножья дюн.  Из животного мира один я, и больше никакого тебе животного мира.

Я ввернул глубоко в песок кривую саксаулину, подобранную внизу, привязал к ней кусок грязного бинта, взял азимут на юго-юго-восток, спустился с бархана и поплелся на поиски неведомого водного рая, ни капельки в него не веря.

Земля под ногами лениво покачивалась, а сами ноги слегка подрагивали.  В последнее время я все больше сидел, мышцы растренировались, а давешняя работа бурлаком их притомила.  Уже через полчаса пешего хода я вполне убедился, что искать тут воду – предурацкое занятие, вроде поисков чистой пламенной любви в борделе.  Даже ветер стал как-то суше, холоднее и противнее, и казалось, он толкал меня в спину с одной целью – унести меня туда, где и костей моих никто не найдет, не соберет и не прикопает.

Ноги сами уже останавливались и готовы были нести меня назад, когда из-за ближайшего барханчика послышались какие-то странные звуки, словно кто-то часто-часто кидал камешки, каждый раз по паре: цок-цок, цок-цок, цок-цок, а временами получалось arpeggio: цок-цок-цок-цок.  Я ничего не успел подумать, только инстинктивно замер, и тут из-за холма на меня выскочили четыре крупных сайгака.  Они шли своей обычной стелющейся рысью, пригнув головы с короткими рожками и чудовищными ноздрями, больше похожими на недоразвитый хобот, к самой земле, словно что-то на ней вынюхивая.  Как только звери сообразили, что я не пень, а злой охотник, они разом остановились на мгновенье, шарахнулись в сторону, подскочили высоко-высоко, на свой антилопий манер, и в миг исчезли за буграми.  Я, конечно, завопил, загикал, засвистел, я побежал на бархан, но это все были рефлекторные действия вроде танца дикаря, всплеск бессмысленной энергии и разрядка нерва.  Уже через несколько секунд с вершины холма только и было видно, что клуб пыли далеко-далеко, да еще можно было различить, как время от времени то одна, то другая антилопа исполняет фирменный сайгачий номер – воздушный прыжок-полет метров на пять, а потом снова переход на немыслимо быструю рысь, так что вроде и ног не видно, одно туловище летит над землей, низко опустив голову.

Когда и клуб пыли растворился вдали, я воткнул в песок еще одну палку, привязал к ней еще один клок бинта и поплелся дальше.  Если есть животные, то должна где-то быть и вода.  Конечно, сайгаки двигались как раз к той воде, откуда я сам пришел, но об этом думать не хотелось.  Когда какое-то дело начнешь, то дальше тебя несет в основном упрямство, и не всегда это к хорошему.  Однако я шел и ухмылялся: приятно было встретить старых знакомых.

Я видал сайгаков в Калмыкии, в Ногайской степи, на плато Уть-юрт и в прошлые свои плаванья по Аралу, но так близко на меня они выскакивали всего раза два-три.  А убил я за свою жизнь только одного, и вполне заслуженно, не то, что браконьеры, которые мотаются по степи ночью и бьют бедняг из-под фар, да еще больше калечат.  Они ж гонят стадо, пока все не перебьют.  Лупят из кузова машины на расплав стволов.  Потом возвращаются по своему следу и подбирают, что лежит, а подранки уходят в камыши.  Там их волки режут и кушают, из-за чего на Черных землях этих хищников раплодилось видимо-невидимо.

Я своего сайгака выходил честно, и было это давным-давно, в первый год моей учительской карьеры.  Заслали меня после вуза в глухие ставропольские степи преподавать сельской пацанве немецкий язык.  И все бы ничего, но уж больно настойчиво пил коллектив, а я ж совсем зеленый, не впитой, и часто блевал желтеньким.  Ужасные страдания испытывал, и потому смывался в степь на охоту при первой возможности.  Зима на Черных землях выдалась многоснежная, и сайга от бескормицы подалась к предгорьям, топтать зеленя.  Вот и разрешили отстреливать их без суда и следствия.  Дикость и свинство, конечно: животное терпит бедствие, а его картечью по рогам.  Но по молодости лет жажда преследования и убийства была во мне сумасшедшая, и я таскался за ними целыми днями.  Ходил, ходил и выходил.

Как сейчас помню, тридцать первого декабря было, и вдруг оттепель, солнышко.  Я уже к полудню еле ноги волочил.  Попробуй, побегай по раскисшей суглинистой пахоте, когда на каждый сапог по пуду грязи липнет.  Наконец заметил, как небольшое стадо ушло в распадок и из него не вышло.  Начал скрадывать.  Сначала шел пригнувшись, потом вприсядку, а последние метров триста на брюхе по-пластунски полз.  Вывозился в грязи, как свинья супоросая.  Подполз к краю лощинки, схоронился под терновым кустом, выглянул – и точно, некоторые лежат, голубчики, отдыхают на солнышке, а часть пасется.  Я тоже полежал, привел дыхание в порядок, выцелил лежачего рогаля покрупнее, пальнул – он и мордой в землю, а стадо как ветром сдуло.  А когда я к нему подбежал, он вдруг на ноги поднялся и даже скакнул, но сухенькие ножки его подломились, и он снова мордой в землю.  Я все отворачивался, когда глотку ему перерезал, старался в глаза ему не смотреть.  Мерзейшее дело охота.

Потом было еще хуже.  Он же, черт, с хорошего телка весом, а мне до дому километров пять-шесть, не меньше.  Но делать нечего, подполз я кой-как под него, взвалил на загривок, потом еле-еле встал с колен.  Пошатался, пошатался и пошел нога за ногу.  Здоровый лось был ваш покорный слуга, однако.  Молодой.  Сейчас бы ни за что не сдюжил.  А главное, остановиться и передохнуть никак нельзя было; во второй раз я бы его точно не поднял.

Когда пришел домой (я при школе жил) и сбросил этого дьявола в сенях, надо мной пар стоял столбом, через два свитера и стеганку прошибал.  А потом, как водится, собрался весь педагогический коллектив, разделал сайгака под орех, наварил-нажарил, натащил спирту и укушался в лоскутики, благо Новый Год.  Еще помню, со мной жинка нашего учителя рисования танцевала, рослая такая баба, все мясами терлась, а тот возьми и приревнуй, чуть не до драки.  Ну, обычные российские номера. А я ведь жутко выходился, и от спирта меня в сон потянуло.  Даже полночных курантов не дождался, смылся в свою комнату и сладенько так заснул.  Только помню, перед отключкой ружьишко свое ласково погладил и какие-то слова говорил.

…Я завспоминался до того, что забыл свою святую обязанность – следить за ориентирами.  Оглянулся назад, а палки с бинтом нигде не видно.  Вот это было совсем ни к чему.  Конечно, я более или менее держался своего азимута, но уж по опыту знал: компас в пустыне – плохая подмога.  Вроде четко держишь направление, но все до того однообразно, что можно пройти в тридцати метрах от бивака и переть дальше, пока всю пустыню не пересечешь.  Одному, на своих двоих, без лошади и собаки – гнуснее этого способа бродить по пустыне не придумать.  А я ведь отлучился из лагеря на часок и даже баклажки воды с собой не взял.

– Ну, ты ж у нас опытный путешественник, да к тому же еще лирик, стоик и вообще философ.  К чему тебе баклажка.

– А не пошел бы ты на все те буквы, Кэп.  И без тебя поташнивает.  Захочу – тебе на зло загнусь.

Но это я, разумеется, бузил.  Загибаться никак не хотелось.  Тяга насчет загнуться отпала, как высохший струп – я и не заметил, когда.  Вместо того был злой кураж и упрямство.  Отчетливо хотелось жить да жить и, возможно, даже какого-нибудь нематериального добра наживать.  Вот так-с.

Я вскарабкался на близлежащий бугор, уставился на северо-северо-запад – пусто.  Ни фига нигде не белеет, и непонятно, какой бархан – мой.  Может, он ниже других, и те, другие его заслонили.  В тысячный раз проклял себя за то, что не взял в поход свой восьмикратный полевой бинокль.  Ну и что с того, что он старый и громоздкий; небось, не подломился бы под тяжестью.

Я повернулся по ходу, на юго-юго-восток, и сердчишко мое екнуло.  Там, в далекой дали, белело что-то полусферическое, а что в пустыне может быть грязно-белым и полусферическим?  Только юрта.  Значит, не зря я все же перся в эту даль.  Вот где меня накормят, напоят верблюжьим молоком и горячим чаем; вот где я переночую в тепле, наверняка с блохами, и все-все разузнаю.  Может, и лошадкой или верблюдом разживусь, перетащить кат к воде.  А ходу до юрты полчаса, не боле.

Первые минут пятнадцать мне шагалось радостно и резво, а потом какой-то червяк принялся изнутри точить, и чем дальше, тем злее.  Уж больно неживая какая-то была эта юрта, никакого около нее движения – ни верблюдов, ни лошадей, ни резких воплей пацанвы, ни собачьего лая.  А под конец я тащился так просто, отбывал номер.  Уж стало четко видно – никакая это не юрта, а нормальная одинокая могила мусульманина.   Дикая насмешка какая-то.  Человек рвется, человек чуть не бежит, видит перед собой цель, а целью оказывается белая хладная могила.  Глупая притча просто.  Я ж  твердо знал, что life is real, life is earnest, and the grave is not its goal[50].  И на тебе, подсовывают именно могилу.  More grave than gravy[51], если суродовать Диккенса.

Могила, точнее усыпальница – типичная для этих мест. Они ж тут сами могут всю жизнь в блохастых вонючих юртах ютиться, а мертвецам строят мавзолеи на века, с зубчатыми стенами, куполами и шпилями, украшенными полумесяцами.  Как ебиптяне пирамиды.  Странно только, что этот мавзолей – не слишком, впрочем, роскошный – вот так одиноко торчит.  Обычно они образуют целые города мертвых, потому как у каждого рода свое кладбище, и мертвецов везут туда хоть за сотню верст, и в течение сотен лет, наверно.

Я обошел мавзолей кругом, потрогал зачем-то стенку.  Ничего примечательного – метра три высотой, и не очень древней постройки.  Обмазанный глиной саман.  Внутрь заходить не стал.  Ну их, этих мертвецов.  У них своя компания, у меня своя; хоть и не было у меня в тот момент никакой компании.  Одна радость, что это не я там лежу.  Не Бог весть что, но все ж можно эдак абстрактно мимоходом отметить.

Я присел под стенку, высыпал песок, набившийся в галоши, и тоскливо уставился на свесившееся над горизонтом ражее, красное солнце, на удлиняющиеся тени барханов.  Тени изменили пейзаж до полной неузнаваемости.  Он и раньше был несколько лунный, а теперь как две капли воды, селена селеной.  Вот сей секунд солнце шмыгнет за барханы, потом зарево погорит, а потом до самого восхода этой самой луны будет тьма кромешная, и как мне при всем при этом нашарить путь назад, к кату?  Оставаться здесь нельзя, это ясно: замерзну к чертовой матери.  Температура же с темнотой обрушивается чуть не до нуля.  Да и «Фрегада» на ночь бросать нелья – вдруг шакалы?  Возьмут и порвут в лоскуты.

Мысль о шакалах стегнула, как крапивой по голой заднице.  Я вскочил и чуть ли не на рысях тронулся в путь, но быстро образумился.  Сюда я шел часа три, и на путь назад надо положить столько же, если не больше.  Значит, рысь отставить.  Силенки убывают, поберечь надо.  Пошел ровным солдатским шагом, а в руку взял компас и проверял себя чуть ли не через каждую сотню шагов.  Самое гнусное, что может приключиться – начну плутать, и дело пойдет на излом психики.  Эти штучки нам давно знакомы.  Начнет казаться, что вот он, давешний ориентир, или вот мои собственные следы, а компас врет, компас сломался, к черту компас.  Стоит поддаться на эти завихрения, и человека можно списывать с корабля.  Забурюсь вглубь пустыни, заметет меня песочком, и никаких тебе мавзолеев.  Растворюсь в природе-матери.

Сейчас мне эта мысль была совершенно омерзительна.  Видно, пустынный ветер окончательно повымел из головы всю суицидальную дурь, что могла еще заваляться кое-где по углам, и все рисовалось вполне четко: никакой паники, компас не врет, к тому ж ветер как дул, так и дует с северо-запада, небо ясное, Полярная звезда на месте, никто ее не крал, и силенки пока есть.   А то, что холод, что зубами цокаю – это ж много лучше, чем летнее пекло.  Вот от него без воды можно в два счета свариться.  Тепловой удар, и со святыми упокой.

Стемнело уже вкрутую, даже земли толком не было видно, и я только на слух различал, шаркают ли мои галоши по песку, по глине, или по каменистому участку.  Когда на пути попадался бархан, я не обходил его, а упрямо карабкался вверх, хоть там и ветер дул вроде холоднее, и песок набивался в галоши, и все равно ничего не увидать, как я ни тщился различить где-то впереди белый кусочек трепыхающейся марли.  Вот уж точно игла в стоге сена, когда и сам стог как игла в стогу побольше.

Пошел уже третий час, как я отправился пешим маршем от могилы, а ничего похожего на узнаваемую местность нет и в помине.  На небе в полный накал полыхали холодные, неоновые звезды, и в их свете пейзаж изменился так, словно меня перенесло в какое-то неведомое, странное место, где я никак не мог проходить несколько часов тому назад.  Ну разве что во сне.

А тут еще этот обломок… Это уж была форменная издевка.  Впереди что-то слабо забелело, я непонятно чему обрадовался, кинулся на этот блеск, споткнулся и чуть не расшиб себе вдребезги колено об эту штуковину.  Блестел здоровенный, искореженный, зазубренный кусок металла где-то в половину моего роста и метра два длины, вроде части фюзеляжа самолета или куска ракеты.  Однажды я мотался с бандой мотоциклистов по Каракумам, и нам такие штучки несколько раз  попадались.  Мы тогда умозаключили, что в пустыне проводят то ли испытания ракет, то ли учебные стрельбы, в общем, что-то малоприятное, от чего надо держаться подальше.  А как это сделать?  Кто его знает, когда, откуда и куда прилетит такой вот небесный подарок?  Я тупо посмотрел на роскошное, разукрашенное звездами всякой величины бархатное небо, прямо как занавес в хорошем театре.  А что, подарочек мог прилететь хоть сейчас.  Но если честно, я в это не очень верил.  Это было бы слишком.  Хотя – у судьбы слишком не бывает.  Чего хочешь выкинет, падла подкупная.  Ахнет, грохнет, и чирикнуть не успеешь, не то что убежать.  Как тут не стать развеселым фаталистом.

Как истый крестьянин, я пощупал железяку на предмет чего-нибудь  отломать-отвинтить и приспособить в хозяйстве, но потом отдернул руку и вообще отвалил: а вдруг эта сволочь радиацией пышет или ядовитым своим топливом гептилом?  Ясное дело, не духами ж пышет, и не туманами.  Надо было уносить ноги.  Только вот ноги уже не больно несли.

Медленно-медленно, словно карабкаясь на пятитысячник на подходе к вершине, я взобрался на очередной бархан, огляделся – и затрепетал от счастия.  Слабенько так, но затрепетал.  Слева по носу сквозь темень отчетливо проступала неширокая светлая полоса.  Похоже на обломок ятагана, механически сочинил я про себя, но это было пошло и излишне.  Главное – то был Бузуляк, ничего другого не могло там быть, и совсем близко.  От него тянуло ветром, и я ощутил на губах привкус соли – у мореманов это чувствилище развито.  Похоже, я уже некоторое время шел параллельно проливу и так мог далеко зайти.  До самого моря. Это в лучшем случае.

Как говорят в хоккее-футболе, остальное было делом техники.  Я зашагал в сторону ятагана, постанывая и повизгивая, но это так, для разрядки.  Минут через двадцать я уже сидел на песке рядом с катом и последним усилием воли сдерживал смертное желание сейчас же, немедленно напиться сырой воды из канистры.  Но в словах «холерный вибрион» было что-то такое холодное и мерзкое, что я запалил все же костерок, вскипятил котелок воды, а потом долго сидел, прихлебывая чаек и растекаясь в блаженстве.  От костра тепло, от чая тепло, а впереди еще теплый, мягкий спальник.  И ведь ничего этого могло и не быть.  Могли  быть ветер, холод, тьма, песок, бездушные звезды и ни шерстинки надежды.  Непонятно, кого и благодарить за избавление.

Кроме меня там никого не было, значит, себя и надо благодарить.  Так получалось логически, но это казалось слишком просто.  У нас ведь просто ничего не бывает.  Я имею в виду нас, прослойку, коей главное занятие – волноваться по пустякам, разводить вокруг них символические облака на потеху практическим людям.  Только я и сам в достаточной мере практик, раз вот так смотался в неведомое и даже вернулся.  Мозоли на ногах набил, чем и заработал право символятинкой побаловаться.  Я бы и сидел, баловался, но уж больно выходился, а потому дальше плоско-очевидного ничего не придумал: вот, мол, сходил, заглянул за грань, испугался, похолодел, и погнало меня курц-галопом назад.  Тут оно как-то привычнее.

Тут оно не  Бог весть что, конечно, но лучше, чем Ничто.  А бывает и очень даже ничего…

Комментарии

  1. Владимир

    6 Январь 2013 at 00:38

    Тоже мне "мореман" — вся ж. в ракушках… Карась безмозглый. В то время были и спасжилеты, и резина нормальная для ката, и многое другое. Что, трудно было дюраля на авиазаводе достать? Создал сам себе проблемы и "героически" их преодолевал.
    Всегда говорил — из альпинистов водники никакие. И мат какой-то невсамделишний. Зачем? Дурак, что ли?
    Я понимаю — художественный вымысел. Но слишком много слов.

     

Добавить комментарий

Метки: , , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

Яндекс.Метрика
SQL - 42 | 0,168 сек. | 12.48 МБ