Глава 2. Подготовительный этап

Обживаю бивачок. – Без веры плохо. – Турлучная хижина. – Первый вечер на берегу. – Семейная драма. – В предвкушении аралотерапии

Допрежь всего – организация. Порядок. Схемы. Списки. Галочки. Иначе этим все и кончится, вот тут на этом пляже.  Пляж, плешь, не прейдешь… Рифмы – чудо. Так весь день эта поэзия в голове и вертелась. Все тот же пляж, все та же плешь, и эту плешь ты не прейдешь… Я и зубами скрипел, и головой мотал – без пользы. Прилипло, как банный лист до жэ.

Первым делом скоренько поставил с подветренной стороны бугорка невесомую, скроенную сестренкой из капрона палатку-одноместку. Тут было хоть какое-то подобие затишка. Затолкал внутрь рюкзачину и, пошатываясь, побрел в обнимку с ветром вдоль берега. Вблизи волны были не такие уж мелкие, косо набегали на берег – пока одна выдохнется, с правого фланга в тыл ей уже накатывает другая, и так неостановимо. Вот бы пасть на холодный песок и смотреть на этот плеск без конца и без краю, а иначе где ж тут свобода?

Ладно, не муди, свобода свободой, а сначала труд-работа-дело. Иначе очень жидко можно выступить. Так и улетишь в трещину меж идеалом и действительностью, как этот… как его… с усами еще. Тоже шел по краю, да заступил за черту. И тоже на бабе погорел. Спекся. Бабец еще тот был, говорят.  Лу Саломе. Все знаем. Предисловия, и те читаем.

Так, перебирая в башке всякий вздор, я собрал охапку плавника – саксаул, выброшенный морем и высохший до ксилофонного звона. Лучше этих дров ничего нет; жар, как от антрацита. Страсть как люблю костер жечь. Наверно, задатки арсониста. Забыл, как комплекс называется.  Все ищут, чего бы такого  подпалить.  А я специализируюсь на кострах, и в альпинизме у меня была кличка Кострат. Но там всех костровых так зовут. Золотое было время, пока не разбился в лепешку.  Ладно, чего вспоминать. Кораблестроением надо подзаняться, а не мемуарами.

Продольные слеги у меня есть. Значит, требуется поискать поперечины, да и  мачту надо из чего-то лепить. Много чего надо, а где взять?  До Бугуни не добреду, помру невзначай, окочурюсь под кустиком верблюжьей колючки, хотя ветер уже выдувал остатнюю дурь.  Следует повнимательнее обшарить берег.  Не может быть, чтоб стоянки какой-никакой не найти.  Рыбачки вечно всякую деревянную дрянь на берег тащат – шалаш построить, сетки посушить, рогульки, поперечины для костра, то да се. Море выбрасывает карчи разные. Найдем чего-нибудь. Кто ищет, тот вечно какую-нибудь хрень обретет. Ищите, да обрящете, толцыте, да отверзется вам… Поглядим, чего нам такое отверзется.

Я сунул топорик сзади за пояс, складную пилку в карман и побрел к следующему мысу, километрах в полутора.  Пока дошел, два раза становился в колено-локтевое положение, лбом в песок.  Из-за позы в голову всякая порнография лезла, но я себя убеждал, что отсасываю из земли соки, как Антей.  Плохо убеждал – ни фига не помогало.  Ох, тошненько мне на чужой стороне…  Пить надо меньше.  Завяжу вот начисто, будете знать.

Помолиться бы… Тоскливо, конечно, без веры, только где ж ее взять.  Больно умные все стали.  Я вот диамат прилежно изучал.  И вообще мальчик прилежный и любознательный.  Так и хочется еще и еще страничку отколупнуть, узнать, что там дальше.  Хоть видишь иногда, что муть несусветная, а все ж червяк гложет: мол, еще поворот, еще, и за последним – истина ослепительным столбом.  Какое там.  Никаких сияний.  На поверку выходит одно: Бога нет.  И еще кое-что по мелочи.  Ну, там – познай себя, например. Как будто мало в мире дряни, так еще и собственный гной туда же по капле выдавливай.

Меня передернуло, повело.  Пришлось постоять немного, шаря глазами по пейзажу и учащенно заглатывая воздух.  Двинул дальше, а чтоб избавиться от мыслей, прокручивал в голове одну и ту же фразу, наплывшую откуда-то сбоку:  Sire, je n’avais pas besoin de cette hypothèse… Sire, je n’avais pas besoin de cette hypothèse… Sire, je n’avais pas besoin de cette… Известное дело, это Лаплас так врезал Наполеону в промежность, когда тот его упрекнул: мол, в вашей системе нет места для Бога.  А астроном оказался гордый такой мужичонка, так сиру и доложил: на хрен, мол, мне эта твоя гипотеза.  Энгельсу очень понравилось.  Мне тоже.  И сейчас вот зудело в голове, как магнитофонная кольцовка.  Но в конце концов и от этого зуда стало тошно.  Прием сам по себе хороший, вроде медитации, но лучше все же на свежие мозги, а у меня там по углам сплошной алкогольный туманок.

За мысом, как по заказу, нашлась какая-то развалюха без крыши и одной стены, по колено в песке.  Житейское дело: кто-то строил, остальные ломают.  Небось, когда-то был рыбацкий стан, а теперь браконьерский притон.  Егеря его и ломают, да побродяжки вроде меня.  Построено на местный манер – турлук, то есть плетень, обмазанный глиной с соломой и навозом.  Ладно, сейчас мы это дело скоренько деконструируем.  Не хуже вашей дерриды.  Дери ды дери, какие еще вопросы.

Скоренько не получилось. Эта развалина только на вид развалина, а в ней так все сцеплено – семь потов сойдет, пока расцепишь. Тем паче, что пот из меня и так лил, без особых моих усилий.  Алкогольная придурь потихоньку выпаривалась.  Мало-помалу добывал я из стенок кривоватые палки разной длины.  Дерево плотное, высохло до каменного стука.  Ничего, прочнее сплотка будет.

Провозился чуть не до вечера.  Приволок в лагерь вязанку всякого добра уже затемно.  С отвычки позабыл, как тут резко темнеет, словно электричество кто вырубает. Ощупью выкопал ямку в песке, разжег костерок, сварил чай.  Целый день не ел и теперь не собирался.  Сегодня – только пить и пить.  Лежать бы, как больному зверю, у водопоя, и лишь водичку лакать время от времени.  Интересно, о чем, например, тигр думает, когда вот так дремлет и слушает, как у него, скажем, поясница болит.  Вряд ли угрызениями совести мучается. 

Если честно, я тоже не слишком переживал по поводу пьянки, и даже непонятно временами было, о чем думал.  Так, всякая мелочь в голове струилась, как у Буратино. Мыслишки коротенькие и простенькие, типа «Вот чай сварил – хорошо.  Только воду надо беречь. Костерок – тепло, дружелюбно.  Славно, когда так мало нужно.  Ветер вот только, шкот ему в рот.  А как же без ветра. Без ветра не поплывешь. Но уж больно силен. Так и насвистывает».

Ветер борзо летел с севера, как из какой-то космической аэродинамической трубы.  До того плотный, раскинь руки – и полетишь, если к рукам какие-нибудь крылья приделать.  Как тот мужик, что с колокольни все прыгал.  Кажется, допрыгался.  Доигрался хрен на скрипке.  А чем я хуже.  Может, я хочу именно вот так.  И буду тоже… унесенный ветром.  Без метафор.  Как листик. Может, я именно этого и хочу, раз вы так со мной…

Скоты. Никого не нужно.  Подальше, подальше от всех.  Вот мартын орет, как придушенный.  Мартын – свой парень.  Небось, несладко там, наверху, и носит его именно как листик.  Прибой шипит по-английски – whoosh… whoosh… Тоже швой парень.  ШП.  Я примерно знаю, что он шипит.  Впереди столько одиночества, грит – наешься еще до изжоги.  А может, я именно так и хочу.  Мне б только парус задрать, и пусть Эол несет меня, сколь видно, как Одиссея.  Только  не надо Цирцей. Цирцеями мы сыты по самую плешь.

На третьей кружке зеленого чая заметил, что уже плохо держу головку. Костерок еле тлел, только ветер вздувал слабый жар внутри.  Пробил час, решил я.  Столкнул ботфорты, подсунул голенищами под палатку у входа и забрался внутрь.  Зажег огарок свечи в поллитровой банке.  Это ритуал у меня такой, один из многих.  Привычка.  Даже капелька уюта льет елей на душу; без этого бывает гнусновато или просто никак.   Надул свой красный, горячо любимый, заслуженный матрас.  Дул методом изо рта в рот, несколько раз пришлось останавливаться – от натуги предсмертно кружилась голова.

Надул, пощелкал пальцем. Звенит.  Роскошное дело, поваляться на таком пружинистом после убийственно тяжкого дня.  Как у нас в горах один парень говорил: я свой матрас больше жены люблю.  Ну, это смотря какая жена.  Эмка, так та действительно мне сейчас на понюх не нужна, а матрас – как дар Божий.  Под матрас раскатываем полиуретановый коврик, а на матрас стелим спальник-пуховик,  рюкзак в голова.  Чем не ложе.  Ужель на ложе из цветов я буду почива-ать, Когда мой ближний обречен бороться и страда-ать…

Вытащил свое грозное самодельное оружье – нехитрую рогатку с пистолетной рукояткой из ясеня.  Я ее называл гавайкой, хоть это и не совсем гавайка.  Но идея гавайкина.  У нее резиновые тяги; стрела вставляется в короткую трубку, прилепленную сверху к рукоятке.  Когда со всей дури натягиваешь резиновые жгуты, защелка срабатывает – упирается в выемку в стреле.  Дальше остается только нажать на спусковой крючок.

Стрел у меня в кожаном колчанчике три: одна титановая, шестьдесят см длиной, для подводной охоты, если она будет там где-нибудь, в конце похода, хотя навряд, холодина ж собачий; и две деревянных, с титановыми наконечниками, для стрельбы сухопутной.  Сейчас я вставил в трубку деревянную, но натягивать жгуты не стал.  Даст Бог, успею, если что.  Под рукой топорик, нож.  Очень надо будет, отобьюсь небось.  А нет, так на него и суда нет.  Нам без разницы.

– Кокетничаешь, парниша. Перед собой не стоило бы. – Это Кэп пробурчал, старинный мой знакомец и спутник в одиночестве, а бывает и в толпе.  Но я промолчал.  Неохота связываться.  Притомился.

Напоследок посветил везде.  Вроде порядок.  Люблю чистоту и порядок. Just so man, как жена говорит.  Чтоб все было just so; только так и никак иначе.

Чего-то я эту заразу женского рода часто вспоминаю, и оттого саднит.  Однако уже не так, как раньше.  Уже с иронической каемочкой.  Работала дистанция.  Все недавнее отстранилось и стало вроде как бы давним. Хоть и не очень, но все ж обмельчало.  А я и знал, что так будет, иначе зачем бы я сюда ускакал.  А вот именно за этим – душевные медяшки от ржавчины отдраивать.

Тут надо главное себе вдолбить: сам виноват.  Никто тебе не виноват, что ты так любишь, чтоб тебя любили.   Любили и хвалили, и наедине и на публике.  Какой ты весь из себя гениальный, других таких нет, и не надо.  И ты лакаешь это дело, как кот сметану, только жмуришься.   Конечно, не полный же ты пантелей, соображал, что тут своя игра, у дамочки свой интерес, еще до свадьбы-женитьбы соображал, но очень, очень вяло.  Все патокой заливало.  А сопротивляться и в голову не приходило; сумасшедшая тяга в штанах тогда была.

– Будя врать-то. Не только в штанах. Пожар был пятой категории, дать мне ее подать, а иначе тоска и минисмерть.

— Ладно, ладно, может, и так.  Не спорю.  А ныне что?  Прошли годы, какой-то винтик во всей семейной механике перетерся, хряснул, чегой-то я ей стал не он, и стихи мои сразу разонравились.  Ну, не любит она теперь эти стишки, и все тут.  И не любит как-то по-воровски, шу-шу-шу по телефону, ухмылки в сторону, словно она что-то важное знает. А что она, засранка, знать может.  У нее ж пиитического чувства, как у туалетного сиденья.  Я это всегда знал, а все равно попался на самую дешевую из приманок.  Падок на лесть, мудила.  А теперь и лести нет, осталось одно теплое дерьмо изо дня в день хлебать.

Есть такой воровской   талант – собирать пыльцу с чужих цветов да трындеть по телефону часами.  Бывало, сидим на кухне, я фонтанирую, она сидит, красивыми своими темными глазами играет и какую-то пошлятину вставляет.  А потом идет к телефону, лицо сосредоточенное, как бы чего не расплескать, и начинает все это оживленно выдавать, да так переврет, меня аж корчит.  Ну куриные ж мозги – вмещают, что могут.  Граммофон с претензиями.  Но репутацию среди писательской братии себе построила дай Бог каждому.  С кем ни заговоришь – уваженье на лице.  Ублюдки.  Наверно, пришло ей время это дело конвертировать во что-то более ценное, нежели капризный и непостоянный я.  А тут эта козлиная бородка по горизонту все чаще проходит.  Вот и разонравились мои стихи.

— А как же ты хотел.  Пантелей ты, пантелей и есть, и урыли тебя, как ребенка.

Ладно, кончаем кипятиться.  Отпад, отбой. Главное – верной дорогой идем, товарищи.  Вот тут, среди песка и звезд да плеска волн прочистим себе поддувало от золы и окалины.  Нечего на всякую мелочь кривопузую пенять, коли своя душа крива.  Выжечь на фиг этот мазохизм.   А то подумаешь, обидели дитятю, сидит, Weltschmerz стаканами хлебает, самоубийства замышляет.  Стыдуха, бля буду. Веселей надо быть.  Отстраненней.  Типа – сунул, вынул и пошел по своим делам.

Дело у нас сейчас одно – аралотерапия.  Жидковат что-то стержень стал, надо подзакалить.  Сейчас он может от одной змеиной улыбки пополам хряснуть.  Будешь тогда где-нибудь среди хроников пузыри пускать.  На радость родственникам.  Лучше уж здесь где-нибудь…

Пух грел, матрас подкидывал, уют был райский, парадиз 100 percent, только ветер выл да косточки гудели.  Сунул-вынул – это да…  Это бы не помешало… Как говорится, ба-бу-бы… Спальник-то просторный, на двоих; тестировано.

Ветер взвыл как-то особо презрительно, и опять внутри поплыла обида.

Но тут поплыло все.

Добавить комментарий

Метки: , , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

Яндекс.Метрика
SQL - 40 | 0,121 сек. | 12.36 МБ