Глава 38.  Скомканный финиш

Подножка перед побегом.  – Вариации на тему Иова.  –  Последнее интервью Капитана.  –  Возня с каючком.  – Завтра!  –  Ухожу по-английски.  –  Мелкие приключения.  –  Неприветливый берег.  – Николаич, ты откуда?

Ну, вроде все теперь у меня было готово к побегу: вода, еда, каючок, весло.  Одна дыра в этой благостной картинке – здоровье.  Отчаянные мои ныряния за сокровищами, украденными морем, сделали свое дело: простудился я вусмерть.  Озноб, горячечное дыхание и густые сопли в неимоверных количествах.  Удивительно просто, сколько может скапливаться этого добра в таком невеликом по размеру органе.  Носовые платки отсутствовали, так что по большей части бил я соплей оземь, исходя притом слезьми.  Трудно себе представить что-либо менее героичное, и я временами так и кривился ухмылкой: вот тебе, орел, исподник героизма.  В кино такого не бывает.  В жизни все такое сугубо для внутреннего употребления, публике это видеть ни к чему. 

Ко всему к прочему проснулся застарелый гайморит, заработанный когда-то еще на Черном море в октябрьской охоте на лобанов.  Смертно болело во лбу, причем по расписанию, начало сеанса где-то около десяти утра.  Часы можно было по этой боли заводить.  Пришлось выгребать из-под костра песок, заворачивать в тряпицу и прикладывать ко лбу.  Чуть лоб насквозь не прожег.  От этой процедуры становилось немного легче, но ненадолго. 

Иногда хотелось плюнуть на болячки, взгромоздиться в каючок, отпихнуться веслом, и будь что будет.  Но, видно, жизнь потихоньку обучила героя полезной трусости.  Во всяком случае, слегка повышибла откровенную дурь.  Выходить в море в таком состоянии – дурь запредельная.  Днем еще ничего, можно дрейфовать, если день солнечный и не сильно ветреный.  А вдруг ночь в море застанет, как оно не раз бывало?  Температура за бортом градусов семь-восемь, а на борту и того меньше покажется.  Окочурюсь к утру, и туда мне и дорога.

Так что я знай сморкался и лечился изо всех сил: солнцем, песочком, янтак-чаем.  Солнце жарило уже во-всю; днем в палатке было, как в парилке.  Я обпивался чаем, потом лежал голый под горячим капроном и работал над собой самогипнозом: Ах, как быстро из меня вытекает с потоками пота болезнь, прямо льет и льет, и скоро совсем вытечет, и буду я здоровее быка-производителя.  Ничего более глубокого или связного по типу мыслей голова не выделяла.  Я ж говорю, не до того было, хотя подспудно это безмыслие удручало.  Надо было подбить какие-то бабки при очевидном конце жизненного этапа, поподробнее разработать стратегию на будущее, а вместо этого – сопли и вонючий пот.  Несолидно как-то. 

Вместо серьезной аналитической работы я снова изображал из себя Иова.  Скулил то бишь.  Особенно по ночам, когда спадала лечебная жара, уходил вечерний озноб, я угревался в спальнике, и в мелькании мыслей появлялась хоть какая-то тематичесая связность.  Поток лениво валил все в одну сторону.  Мол, сука Рок, опять, опять ты подставил ножку, у самого, можно сказать, финиша.   Что ж ты, падла, снова волну гонишь?  Не надоело тебе?  Не сорванный ли листок Ты сокрушаешь, и не сухую ли соломинку преследуешь?

Ну и прочие такие риторические вопросы.  Типа словесная терапия.  Была б тут жена, я бы на жену рычал.  А раз жены нет, приходится тянуть лапшой на Бога, в точности как Иов.  Тот ведь тоже с Господом лаялся, хотя понимал, что толку – нуль.  Вот, мол, я кричу: «обида!» и никто не слушает; вопию, блин, и нет суда. 

В этом месте я повертелся с боку на бок, высвободил руку, вытер физиономию донельзя замазанной уже тряпицей.  Конечно, на нет суда и суда нет, только без скулежа и Библии не было бы.  Тот же Иов то с Богом лаялся, то с друзьями, глава за главой, и получилась чудная поэзия, один «сорванный листок и сухая соломинка» чего стоят.  Почему бы и мне не полаяться?  Ex animo[138], так сказать, хоть ни Рок, ни Бог тут ни при чем.  Не они меня под воду толкали, а осознанная необходимость.  Сам я в пучину лез, потому как надо было, а что телесная оболочка моя не выдерживала, так она же – что самая смазливая девица Парижа: может дать лишь то, что у нее есть.  Не больше.  

Разумные были мысли, но надолго их не хватало, и я опять срывался в скулеж, разве что стихов не писал.  Только из Книги Иова вспоминал, что в решете памяти задержалось.  Вообще-то Ветхий завет я уважал, он намного смачнее, реалистичнее, объемней, что ли, чем Новый.  Жизненней, я бы сказал.  С Новым, как и с другими двумя моими источниками, у меня как-то не сложились отношения, я про то уже говорил.  Новый, он все же для нищих духом больше.  Может, и я нищ духом, все мы нищи, все человеки, но все ж разные.  Один – барабан, другой геликон, а иной вообще скрипка, и чего ж всех под одну гребенку стричь, не газон поди.  Но это просто к слову.  Дежурное такое примечание. 

Только к концу недели сопли пошли на убыль, а с ними и дневное полубеспамятство и сопливый ночной скулеж.  Однажды в полночь я практически усилием воли вызвал Дух Капитана и завел с ним душеспасительную беседу, вызвал его на полную откровенность.  Спрашивал то, что побоялся или не удосужился спросить у Саввы – что же все это было?  Что будет?  Чем сердце успокоится?

Против обыкновения, Кэп почти не грубил, обошелся практически без матерщины и вообще был какой-то слегка минорный.  Чуял, похоже, что я скоро умотаю, а он тут так и останется черепах пугать, пока не занесет всю эту местность ядовитым песком со дна высохшего моря.  На мой же общий вопрос ответил довольно неожиданно:

— Что будет?  Ну, самое первое, суицидный синдром твой пропал, растаял, как струйка дыма…  

Такой поворот меня аж покорежил.  

— Кэп, я уже и думать забыл про эту срань, а ты меня опять в немытый гальюн носом суешь.  

Кэп ощерился: видно, старый дух в нем вздыбился на минуту.

— Забыл, говоришь?  А я напомню.  Чтоб лишнюю цену себе не набивал, пиж-жон дерганый. 

— Ладно, ладно.  Напомнил.  Ты дело говори.  Чего там впереди сияет?

— Да так, по мелочи.  С бабой разойдешься.  Хоть и не сразу.  А потом другие будут.  Серия. 

Тут уж была моя очередь щериться.  

— Кэп, ты сегодня решительно не в ударе.  Определенно.  Насчет этого всего тоже решено и запечатано, и нечего тут соль втирать.  Скажи лучше, как у меня с этим…  Ну, с творчеством, что ли.  Сам знаешь.

— А че говорить.  Ты ж все равно душой ерзать будешь.  Вот когда последний авторский экземпляр переводов твоих стибрят, тогда, может, уверуешь.  Ненадолго, правда.  Ты мучайся, мучайся.  Говорят, печень прочищает.  

Ну Кэп, ну пифия в ботфортах.  Человек определенности жаждет, а он загадки травит.  Сфинкс без титек.  Гнать бы его взашей, да больно хочется хоть одним глазком подсмотреть, как оно там и что.  Я ожесточенно высморкался.  

— Кэп, видишь, я больной человек, ты ж меня этак доконаешь своими грубостями.  Скажи прямо – свидетельствовать буду?  О времени и о себе.  

То ли капитан пошаркал подошвами, то ли волна плеснула раз, другой.   Пауза была невероятной длины.  Мне уже показалось, что Кэп смылся, когда издали, замогильно донеслась издевка:

— Бу-удешь.  Когда разрешат…  

Я вскинулся:

— Кто разрешит?  Когда?  Что будет?  Говори, падла!  Реки!  Изрекай!

Но у Кэпа, видно, кончился завод, или сам он знал не более моего про светлое будущее, но только на том сеанс закончился.  И потом длинный ряд лет я метался в догадках, пока оно само по себе не стало проясняться.  Но это, как говорится, уже совсем-совсем другая история.  Про нее и так все знают.  

Как только температурка спала до приемлемой, я начал потихоньку ковыряться по хозяйству.  Отдраил песочком канистру, наполнил ее доверху водой из кака, потом начал соображать, как пристроить ее на борту.  Принайтовить ее плашмя к сланям, или что там у меня вместо сланей, было опасно.  Мой вес, да еще вес канистры, делали всю конструкцию чересчур склонной к перевертусенькам, а мне быть жертвой кораблекрушений поднадоело.  Хотелось стопроцентных гарантий.  И я принялся устраивать в каючке гнездо для канистры.  

Возни оказалось не приведи Господь сколько.  Пришлось расшнуровать и перевязать массу фасций, расширить лодчонку в миделе, но в конце концов это пошло ей только на пользу.  Канистра умостилась в уютном продольном гнезде по центру, чуть сдвинутом к носу, там, где у швертботов располагается шверт, и остойчивсть «утюжка» повысилась существенно из-за смещения центра тяжести вниз к середине.  

Я устроил небольшие ходовые испытания – совсем короткие, минут на десять, чтоб не рисковать хилым своим здоровьем – и вернулся на берег просто счастливый и влюбленный в свой новый кораблик.  С канистрой на борту он, правда, шел потяжелее, чем раньше, но насчет остойчивости можно было поэмы слагать.  Я до того раздухарился, что встал сначала на колени, а потом изловчился, вскочил в каючке во весь рост и несколько раз кинул свой вес с борта на борт, работая коленями, как в слаломе.  И что бы вы думали?  Утюжок выдержал эти издевательства не только спокойно, а даже как-то флегматично.   Правда, я при этом «опирался веслом о воду», то есть синхронизировал работу ног с гребками веслом, но это же обычная практика на любом каяке.  Тут главное – не заглубить весло во время гребка, иначе кирдык.  

Той ночью я поймал себя на том, что придумываю: какое бы еще найти дело, чтобы отложить выход в море.  Парус, что ли, сварганить, раз остойчивость позволяет?  Плевое дело – из камыша сплести.  Ничего, кроме времени да терпения, на это не нужно, материал есть, только придется вернуться к стоянке на восточной стороне.  Но тут в закоулке возмущенно зашевелился некий Червь Сомненья.  

— Это что же имеет место, — строго спросил червяк, — боишься моря? Проникся русской пословицей?  Жди горя с моря, беды от воды?

— Навряд, — отвечал я так искренне, как только мог.  — Конечно, перед всяким рисковым делом мандраж – естественное дело, привычное даже, я про то уж излагал.  Но на мандраж есть привычка аккуратно брать животный трепет в рамочки, а в этом я вроде насобачился.  Так что дело, видать, посложнее.  –  Я немного поразмышлял.  —  Скорее так: больше, чем моря, боюсь я того, что за морем.  Это вроде как у старых зэков.  Им приходит пора выходить на волю, а они прячутся по укромным местам, под крышу залазят, лишь бы остаться там, где ужились.  Что-то такое, наверно, есть, хотя и в стертом, ослабленном варианте.  Но вот попробуй, отними у меня сейчас каючок и с ним – надежду вскорости выбраться.  Да я замертво тут упаду или все волосы с мясом повыдергаю.  Вспомни только ту истерику с баркасом и сигнальным огнем. 

Короче, сложный тут душевный компот, только я разбираться дальше не стал, потому как настроение вдруг, сразу, внезапно, tout à coup, переломилось, и мне как что-то хлынуло в голову: ЗАВТРА.  Завтра с утречка пораньше укладываюсь и мотаю отсюда за горизонт.  К другим берегам.   У меня и в нормальной жизни такие переломы регулярно случаются, я про это вроде поминал уже.  То я долго сижу на одном месте и даже испытываю активное нежелание куда-то двигаться, и тогда Эмка говорит: «Сержик любит быть там, где он есть».  А потом вдруг меня что-то подмывает, дикими конями не удержишь, и я стремительно мотаю куда-нибудь в пустынь, словно там единственное спасение души.  Тут же случай совсем ненормальный, и даже удивительно, как это мне могло хотеться быть там, где я был.  

Но это все в скобках, а главное то, что пришла волна и понесла.  Такая волна – вещь довольно психопатическая, до самого раннего утра я так и не смог уснуть.  Помимо дикого возбуждения, был еще момент выбора: куда рулить? Я снова достал свою дурацкую, потрепанную вконец карту – «Каракалпакская АССР  и Хорезмская область» — зажег каганец и принялся в нее пялиться, хотя и так помнил на ней всякую закорючку. 

Выбор, собственно, был тот же, что и при возвращении из Бузуляка: либо на юго-восток вглубь Акпектинского архипелага, либо краем архипелага на юго-запад в общем направлении на Казакдарью, а там куда кривая вывезет.  И ход мысли мой был примерно такой же, как тогда: кто его знает, что там, на юго-востоке?  Оно конечно, меж густо набросанными островами с неширокими проливами меж ними не так страшен внезапный ветер, шторм и прочее.  Но кто мне скажет, с какой скоростью море мелеет, и где сейчас вода, где суша, а где смертельные ловушки-зыбуны либо простая советская грязь на много км?

Неизвестность – препротивная вещь, и я снова решил, как и несколько недель (или вечность) тому назад, рулить на юго-запад вдоль тех островов, что помористее, прикрываясь ими же от штормов и прочих безобразий.  Второй маршрут вел в более или менее знакомые места, и это, пожалуй, больше всего грело душу.  

Так вот и получилось, что я сорвался с острова не совсем еще здоровым, без фанфар и каких-то приличествующих случаю переживаний.  Ничего почти не чувствовал, кроме сонливости.  Спать ведь пришлось не больше трех часов, где-то с четырех до семи.  Вскочил в семь, как пружиной подкинутый,  в весьма решительном настроении.  С натугой, но плотно позавтракал вяленой рыбой с жареными корневищами рогоза, напился янтак-чаю под завязку, и принялся укладываться.  

Тут уж я времени не жалел.  Примостить и увязать надо было все с превеликим тщанием: и короб с едой, и канистру, и даже саксауловых дровишек на всякий случай.  Кто его знает, будет ли что-нибудь горючее на тех островках, где придется ночевать?  Самое наиглавнейшее, конечно, был спасплотик со слегка поддутым матрасом, с палаткой, спальником и прочим моим бедняцким скарбом; был также отдельный мешочек с маской, ластами и трубкой.  Если честно, во второе кораблекрушение никак не верилось, однако вера хорошо, а осторожность лучше.  Кажется, Макиавелли предоставлял Судьбе топтать его ногами, дабы знать наконец, есть ли предел ее бесстыдству.  Какой там в попу предел.  Нет никакого предела, и вполне могла эта сволочь потоптать меня ногами еще не раз, раскрошить мой каючок об какой-нибудь камень или мель в лоскутики, и быть мне тогда сызнова человеком-амфибией, выгребать на сушу костенеющими руками-ногами.  

В этом месте ледяная лапа жестко стиснула сердце или еще какие-то там внутренности, но я продолжал двигаться, как заведенный, и насчет остановиться, повременить даже мысли не мелькнуло.  Я ж говорю, волна несла.  

Крушение не крушение, но кое-какие неприятности меня в тот день поджидали.  Как на зло, задул приличный норд-ост, и если б не психическая волна, я бы задержался на день-два, переждал волнение.  Однако в этом своем состоянии я стремился с острова даже с некоторой злостью.  Закусил удила, что называется, и отчаливал прямо-таки в спешке, без церемоний.  Погрузился, повязался по чреслам рваным своим куском полиэтилена, чтобы в случае особо крупной волны задницу не слишком промочило, угнездился на корме, уперся дюралевой лопастью в песчаное дно, гикнул, крикнул, лихо оттолкнулся и пошел, пошел махать веслом.  

Волна, ветер и славное мое весло понесли лодчонку с приличной скоростью.  Я быстро продефилировал вдоль всего острова, а когда с трудом оглянулся через плечо в очередной раз, он уже и из виду пропал.  Точнее сказать, его прикрыл небольшой островок южнее, который тоже на удивление быстро промелькнул.  Так я и не попрощался с островом Везенья-невезенья, о чем впоследствии сентиментально сожалел.  Но тогда не до того было, другие волнения навалились.  

Проскочил я еще пару небольших островов слева по борту, а потом нечувствительно оказался в открытом море.  Не было земли ни слева, ни справа, ни прямо по курсу.   Собственно, так оно и по карте было.  Там меж крайними западными островами довольно большой пролив обозначен, ничего неожиданного, но я все равно завибрировал.  Отвык за время сухопутной жизни от этой болтанки в среде, где ничего, кроме неба, волн и твоих переживаний.  Пришлось аутосуггестией заняться, чуть ли не вслух:

— Все путем, коллега, все как надо, все даже просто замечательно.  И ветерок попутный, и волна веселенькая, мы ж и не таких убийц видали.  Солнышко вон шпарит, на суше уже и жарко было бы, а здесь самое то, самое что ни на есть то самое.  А уж как себя каючок ведет, про то и слов  никаких нет, одни слезы благодарности.  

Про слезы, конечно, фигурально сказано, но некое умиление каючок вызывал определенно.  Раньше шевелилось у меня тайное опасение, что станет он игрушкой волн.  Как ни посмотреть, а «утюжок» мой – всего лишь кучка хитрым образом увязанного камыша и чакана.  Однако никакой игрушкой он не стал, наоборот, сам играл с волной в поддавки и очень лихо на ней отыгрывался.  А уж как послушен был веслу, тому я сам, его творец, диву давался.  Из-за малой своей длины и отменной плавучести он был верткий, как юла, во впадине меж двух волн на 180 градусов разворачивался.  Чего еще душа моремана могла тут пожелать?

Так оно все и шло.  То я каючком восхищался и с ним экспериментировал, а то дрейфил потихоньку, шарил глазами по горизонту – а не торчит ли где над водой полоска суши, мать ее за ногу?

Мало-помалу боль в плечах стала вытеснять все другие ощущения.  Гребля байдарочным веслом требует особым образом подготовленных мышц.   Одно дело – грести в середине похода, после десятков тысяч гребков, и совсем иное – в первый день, не говоря уж про мое левое крылышко, ломаное, оперированное, лавсанчиком сшитое.  

Немудрено, что мне страстно захотелось прибиться поскорее к какому-нибудь берегу, разбить лагерь, побалдеть в уюте, восстановить тающие силы, отоспаться после бессонной ночи, собраться с духом и прочее.  И я решительно изменил курс с зюйд-веста практически на зюйд-ост.  На этом курсе я должен был неизбежно и довольно скоро упереться в цепочку близко друг к другу расположенных островов.  

Часа через полтора земля и вправду показалась, и я возликовал.  Как оказалось, преждевременно возликовал.  Подойдя к островку поближе, увидел, как на берег накатывает довольно мощный косой прибой.  Черт его знает, может, я и смог бы пристать здесь без особого вреда для каючка, но побоялся.  Решительно испугался.  Волны шлепали о песок с устрашающим шумом и массой грязно-белой пены.  А ну как не дай Бог приподнимет меня да хлопнет как следует, развяжутся мои снопики, и что тогда?  Бегать вдоль берега, собирать среди волн свои бебихи? Vorsicht и еще раз Vorsicht.  

Я хотел было пройти мимо острова потихоньку, выглядывая какую-нибудь бухточку, но ничего из этого не получилось.  Вдоль берега катило довольно сильное течение, и меня скоренько отнесло в неширокий пролив между этим островом и следующим.  Пролив показался мне довольно глубоким, бурунов нигде не видно, и я не очень решительно свернул туда, словно монетку подкинул.  

Ну, в кои-то веки случилось – выпал мне тут орел.  Этим проливом я обогнул следующий островок, весьма собой невеликий, и вышел на его южную, подветренную сторону, где никаких волн и в помине не было, а случилась крохотная бухточка, в которую я и зарулил в состоянии тихого упоения и с дрожью в коленях.  Потихоньку отодвинул каючок – за корму, за нос, еще за корму, за нос, и еще, еще – подальше от воды и наконец в полном до краешка блаженстве уселся на песок передохнуть.  Лег, отлежался чуток.  А потом все по штатному расписанию: бивак, ужин, звезды, сон.  

***

Так оно и пошло-поехал, без особых приключений.  Случались камуфлеты, но все по мелочи.  Передряги мизерного масштаба, по сравнению.  В одном месте захотелось мне свежей рыбки, полез под воду, а там все пусто и пусто.  Довольно долго плавал, замерзать уж начал и повернул к берегу.  Смотрю – на дне какое-то бревно, но прелюбопытной формы.   Я раздышался, в смысле гипервентиляцию легких сделал, и колом вниз, а там сом-левиафан усами шевелит, весь уж мохом оброс от солидности.  Такой даст хвостом – пополам перешибить может.  В общем, я от него задом, задом, и живее на берег.  Не хватало еще, чтоб на мне сом оттоптался.  Уж лучше я вяленой рыбкой питаться буду, хоть с нее воду пьешь, как лошадь.  

Что еще запомнилось из того перехода…  Ну, дождичком меня как-то прополоскало, когда я уже на запад вдоль берега повернул.  Ничего, причалил, обсох; камыша вволю, костерок развел.  Саксаула, правда, боле не попадалось.  Ну и не шибко нужно.  

 Ветерок был в основном попутный, грех жаловаться, друга Савву гневить.  Один раз случился мордотык, тоже в те дни, когда я уж на запад рулил.  Ну, я себя пословицами утешал.  Не все, мол, коту масленица, бывает и пост.  А также поэзией пробавлялся.  Хокку сочинил такого вот содержания:  Мордотык швыряет пену  В мою невеселую морду…  Гребублягребублягребубля.  

Такая вот душевная гребубля.  А что еще полезет в голову, если действительно упираешься, как папа Карло.  Каючок к тому времени воды поднабрал в камыш, отяжелел, и хоть остойчивости добавилось, гребля была уже какая-то галерная, а я словно раб на триреме.  Не то еще сочинишь.  

Кончилось тем, что я прибился поближе к берегу и побрел пеши, таща за собой каючок за чалку.  Тоже не мед.  Где дно – песок, еще ничего, но были тинистые места, опять же ямы, местами по пояс.  И я снова взошел на борт и погреб, куда денешься.  

В общем, неприветливо встретил меня южный берег Арала, ничего не скажешь.  Впрочем, там и берег – вещь условная, приблизительная и вообще хрен пойми что.  Море ж отступает чуть ли не с каждым днем.  Сегодня это дно морское, а завтра болото, озеро, редко твердь, песок.  Почти сразу это дело зарастает камышом, рогозом, гусиной травой и прочим, но бывают и проплешины.  Тоска в общем, хоть и цель вожделенная.  Истинно сказано: Which of us has his desire – or, having it, is satisfied?[139] 

Дня два или три волокся я вдоль этого безобразия, то бечевой, то на веслах.  На весле, точнее.  Пару раз мелькнули вдали в камышах конные, но на мои вопли и махания нуль внимания, и даже резво исчезали  из виду.  Эти, небось, уже из Казакдарьи; как раз то, что мне надо.  Но местные тут сплошь браконьеры, промышляют ондатру и чужаков сторонятся весьма активно – как бы чего не вышло, как бы кто не стукнул про что не след.  Витя Задорожный, хозяин этих мест, с ними борется, но без особого успеха.  Пространства ж необозримые, да сплошь камыши.  Ищи хоть с вертолетом, фиг кого найдешь.  Я это все знал и на радостную встречу не рассчитывал, но все одно обидно.  Для робинзона могли бы сделать исключение. 

Как потом выяснилось, меня все же засекли: новость все-таки, хабар.  Узун-кулак заработал, и слух обо мне достиг ушей Виктора.  Болтается, мол, какой-то чужак на странном устройстве вдоль берега, а чего он там ищет, так понятно чего.  Федорыч всколдобился, оседлал свою моторку и ринулся ловить браконьера.  Так мы и встретились.  

Я сначала услышал шум мотора, потом и саму моторку увидел, и что я пережил об то время, ни на каком компьютере не описать.  Вижу – моторка ко мне рулит.  Бросил грести, сижу, переживаю, аж до слез, если честно, и дышу очень бурно.  

А Виктор вихрем налетел, грозный такой, не сразу меня и признал – я ж весь зарос бородой, как чучело.  Потом:

— Николаич!  Ты откуда такой?

Ну что тут ответишь.  Не скажешь ведь – из ада, или – от верблюда, хотя и то, и другое буквально верно.  Я ответил географически честно, дрожащим голоском сквозь мутные слезы:

— Из Аральска…  

— Ну ты даешь.  Вот на этом?

— Да нет, не совсем.  Эт уж я недавно построил…  – Тут я запнулся.   А как в двух словах объяснить, когда я вот целый том уж написал, и то неясно, внятно все описал или шарада сплошная.  Но Федорыча детали мало волновали, у него своих забот полные штаны.  Он знай командует:

— Ладно, залезай, потом расскажешь.  Поехали браконьеров ловить.  Да рыбу-то, рыбу свою выбрось нах…  От нее вонь одна.  От тебя не лучше.  – Грубиян Витя порядочный, однако по делу.  Я-то принюхался, а им, конечно, не фонтан этот смердеж обонять.  Месяц рыбкой попитайся, небось провоняешь насквозь.  

С Виктором еще два егеря были, тоже старые мои знакомцы.  Затащили они меня со всем скарбом в лодку, а каючок мой остался сиротливо болтаться на волне.  Я на него все оглядывался, но ручкой махать не стал.  Неудобно как-то, в обществе.   Да он скоро и исчез из виду.  

Ну вот.  К вечеру добрались до Тогуз-тере, Федорыч накрыл достархан, сварил плов, то да се, и кончилось все тем же, чем и началось – безудержной пьянкой и трепом.  Притом Виктор слушал меня только сначала, а потом перебил и в сотый раз пересказал свою собственную робинзонаду.  Тосты пошли один другого цветастее, анекдоты один другого похабнее, смысла все меньше…  Ну обычная несуразица, а утром – дикое похмелье, у меня хуже всех.  Отвык от пойла в таких масштабах.  И вот паки я вас спрашиваю: стоило из-за этого кораблекрушение терпеть, а?

Добавить комментарий

Метки: , , , , , ,

Сайт «Выживание в дикой природе», рад видеть Вас. Если Вы зашли к нам, значит хотите получить полную информацию о выживании в различных экстремальных условиях, в чрезвычайных ситуациях. Человек, на протяжении всего развития, стремился сохранить и обезопасить себя от различных негативных факторов, окружающих его - холода, жары, голода, опасных животных и насекомых.

Структура сайта «Выживание в дикой природе» проста и логична, выбрав интересующий раздел, Вы получите полную информацию. Вы найдете на нашем сайте рекомендации и практические советы по выживанию, уникальные описания и фотографии животных и растений, пошаговые схемы ловушек для диких животных, тесты и обзоры туристического снаряжения, редкие книги по выживанию и дикой природе. На сайте также есть большой раздел, посвященный видео по выживанию известных профессионалов-выживальщиков по всему миру.

Основная тема сайта «Выживание в дикой природе» - это быть готовым оказаться в дикой природе и умение выживать в экстремальных условиях.

Яндекс.Метрика
SQL - 40 | 0,303 сек. | 12.43 МБ