Завтрак был à gogo, как выпивка в некоторых парижских барах, про которые тайком рассказывал дед, когда я уж явно повзрослел. Что называется, от пуза. Рыбка прокоптилась до сказочно нежного состояния, и приправа у меня была отменная – черемша и волчий аппетит. Я опять наглотался, как питон, испил чайку, завалился на свое ложе, закинул руки за голову и наконец, глядя на кусок далекого синеватого неба, по которому изредка скоренько шмыгали мелкие облака, отпустил вожжи и позволил себе думать без границ. Было то самое утро, которое вечера мудренее, и надо было решать, что делать и как быть. Вот я и поднял барьер, перестал давить воспоминания – и лучше б я этого не делал.  Навалилось такое, что не приведи Господь. Прямо приступ какой-то.  Точно – приступ. Delayed reaction называется. Запоздалая реакция. Когда-нибудь все равно настигла бы.

Картинки недавнего прошлого заструились перед глазами длинным, изнуряющим рядом. На полное брюхо переносить все это было легче, но все равно я заерзал, задрожал и покрылся потом. Сердце заколотилось, дышать стало тяжело, навалилась тошнота, я скулил и постанывал, когда память выносила на поверхность что-нибудь особенно мучительное: как эти гады играли моей головой в футбол на том пляжике, где потом убили лесника и разрубили его тело на куски, или как Щербатый угощал меня заостренной палкой, покрикивая, как на тягловое животное. В глазах темнело, когда я вспоминал его плевки и другие животные шутки, особенно ту выходку с поливанием меня мочой. Этого я уже не мог вынести и чуть не до крови укусил себя за руку. Вот уж действительно глупо. Как будто мало у меня где болит. Куда ни глянь, где ни пошевелись, везде боль. Продолжить чтение →

Нас было трое, но только у меня были болотные сапоги, подвязанные ремешками к поясу; у остальных – до колена. Вздувшиеся апрельские потоки в горах были глубоки, и я всё думал, какой я умный, а друзья – придурки. А потом мы подошли к первому ручью из тех, что поглубже, и тут оказалось, что мой святой долг – перетащить друзей на тот берег на собственном горбу; у меня ж болотные сапоги, ведь так? Логика неотразимая. Я молча нагнулся, друг, который покрупнее, радостно взгромоздился на мою широкую спину и весело поехал через быстрый шумный поток, полный скользких невидимых валунов, а мне все мерещилось, что я гнусь под весом концертного рояля и если что не так, то он меня тут и расплющит. Потом я вернулся ещё за одним роялем, а затем перетащил ещё наши три рюкзака; те потянули всего лишь на кабинетное пианино.

Так оно и шло час за часом. В низком, близком небе вспыхнула вечерняя звезда, потом исчезла. Лес пошёл гуще, мрачнее, холмы повыше, под ногами чаще похрустывал снег, но всё равно то были отдельные проплешины, а так всё больше мох, старая добрая скользкая грязь, да ещё бурелом. Двигались медленно и спотыкливо, фыркая, когда невидимые ветви хлестали по лицу и норовили выколоть глаза. Я всё время прислушивался – не лепечет ли где-нибудь впереди ещё один поэтический ручей. Прислушиваться особо не приходилось, и я снова и снова таскал рояли. Добродушные шутки веселили всё меньше, и Николай, по прозвищу Фокс, утешил меня: Продолжить чтение →

Так оно все и шло до самого, можно сказать, отчаянного и несчастного моего приключения за многие годы. Как-то Лева мне сказал, что вечером они всей толпой отправляются в камыши на засидки на кабанов, и если я хочу с ними, то никто не против. Как же не хотеть. Охота серьезная, не то, что невинных птичек сшибать.

Отправились вниз по каналу на двух байдарках, и это мурло, в смысле Олег, тоже за нами увязалось. Ребята покривились, но делать нечего. Сказали ему только, чтоб поближе к Сергею, ко мне то есть, держался. Не путался чтобы под ногами, значит.

Вылезли еще засветло – с одной байдары на левый, с другой на правый берег. Я был в той, что справа. Уговорились встречаться у лодок в полночь; первый, кто вернется, дает сигнал – три выстрела с интервалом в десять секунд, для ориентировки другим.

Пошли в камыши. Мне достался самый дальний от канала нумер, за мной Олег спотыкался, возбужденно сопел. Я оставил его на выжженной полянке среди камышей, а сам пошлепал дальше. Отошел еще на сотню метров, но там уже камыши стояли плотной стеной, и открытое место совсем небольшое, кабан проскочит – и моргнуть не успеешь. Я опять матюкнул этого обормота, из-за которого все мои несчастья. Даже хорошую засидку пришлось ему уступить. Продолжить чтение →

Какой-то зулус прямо в палатке молотил мне в ухо свою щелчковую песню из тех, что слышно за две мили, и я подумал – вот я снова в Южной Африке. Но что-то тут было не то, я ж никогда не был в Южной Африке, и зулусов в палатке вроде не было, а щелк продолжался уже под черепом.  Я изрыгнул какую-то похабель, и все стало на место: мат был русским, я сам скорее всего русский, а щелкун – волжский соловей. Чудный голос и чувство гармонии, но миниум такта. Ни малейшего понятия, когда петь, а когда и заткнуться.  “Заткнись!” хрипло заорал я. Череп чуть не отскочил, а этот мелодист – нуль внимания, ни одной шестьдесятчетвертой не пропустил.  “Начищу клюв”, решил я, расстегнул входное полотнище, высунул голову – и так и замер на четвереньках.

Вчерашний ливень умыл мир до блеска, а солнце отполиролвало его до немыслимой красоты, словно рекламу в “Лайф”. Даже Эол или как там его замер от восторга, не дрожат листы, или кусты. Перевернутая вселенная в реке, прорисованная до мелочей, выглядела вообще эксцентрично и неотразимо. Куда уж нашему евклидову миру.

Душа моя воспарила так, что я еле поймал ее за пятку и водворил на место.  Я простил певцу все его грехи (ему и на это было плевать), выполз на свет Божий и постоял, растворяясь всем существом в этом раю.  Еще бы пару Евочек перед завтраком, вздохнул я, но тут же завопил, как каннибал, и ухнул с разбегу в речку. Продолжить чтение →

Пока я тут отходил душой и телом у ручья, бандиты ушли вперед на два дневных перехода, но меня это мало волновало. Я  знал, что они подолгу валяются утром, идут медленно, нелепыми зигзагами, рано становятся на ночлег выпивать и закусывать, двигаются часов шесть в день, от силы семь. Теперь им еще придется тащить груз, шерпа у них больше нет. Шерп вот он, с большой бациллой мщенья в душе. Я смогу идти налегке хоть десять, хоть двенадцать часов в день. Дома на охоте я мог рыскать по степи с четырех утра до десяти вечера; правда, ухаживался вусмерть, еле ногами шевелил, когда шел домой. Здесь надо с этим полегче, в расчете на долгую охоту. Опять же мне не надо будет мотаться в поисках брода через притоки, я и вплавь переберусь. Все это вдохновляло, и я уже был готов копытами землю рыть. Первым делом надо выяснить, что там впереди и вокруг.

Я огляделся. Неподалеку поваленное бурей дерево оперлось кроной о ствол векового кедра, высившегося над всей окружающей толпой дерев на манер Лемюэля Гулливера среди лилипутов. Пожалуй, самое то, что нужно. Я вскарабкался по наклонному стволу, сколько мог, потом перебрался на кедр – тут я чуть не сорвался и некоторое время провисел, мертвой хваткой уцепившись за ветку. Выше, выше, и наконец я влез на самую вершину, которая медленно ходила под ветром из стороны в сторону, и мне стало немного жутко. Было такое ощущение, что весь мир покачивается туда-сюда. Я страх как любил лазать по деревьям, высоты боялся мало, но здесь было уж очень высоко и шатко. Да и слабоват я еще был, как бы головка не закружилась. Продолжить чтение →

Почему-то все думают, что медвежья охота – это когда ты охотишься на медведя. А у меня как-то все наоборот: сам на медведей почти никогда не охотился, в основном медведи охотились на меня.  И за сорок лет скитаний по диким местам таких печальных случаев накопилось порядком.  Повезло, можно сказать.

Не то чтобы медведям в нашей большой и красивой стране вообще нечего было делать, кроме как охотиться на людей. Но что-то в этом есть.  Медвежье население у нас очень большое, людское, пожалуй, еще больше, и когда эти два вида пересекаются, кончается все не всегда так мирно, как в цирке на Цветном бульваре.  Как говорил мой друг-хохол, «могуть быть жертвы».

Это не я один заметил. Когда бродишь по диким российским просторам, практически у каждого редкого встречного есть в запасе пара забавных медвежьих историй, которыми он тебя непременно угостит.  Особенно если путешествуешь в компании дамы, до судорог боящейся животных крупнее мыши. Или мельче. Не говоря о мышах как таковых.  Тут уж рассказчик входит в полный раж. Продолжить чтение →

Я осторожно двинулся по этому проходу, тесному до того, что приходилось по нему проталкиваться изо всех сил и двигаться большей частью бочком. Через минуту я был весь в мыле. Тут, наверно, надо по мере сил описать, что такое аральские камыши, иначе остального не понять. Вот говорят – тонкий, как тростинка; так вот это точно не про аральские тростники. Старые камыши  тут мощные, толстые, метра четыре-пять высотой, но главное – растут до того плотно, что местами ствол ружья меж ними не просунешь, не то что самому пройти. Сплошная стена неведомой толщины.

В такую вот стену я в конце концов и уперся. Был проход, да весь кончился. Невпротык. Пришлось поворачивать назад.

К тому времени я уже выбивался из сил, весь взмок и еле-еле протискивался меж двумя стенками, а сам понемногу зверел. Ну, думаю, выберусь на старое место и попру на засидку Олега, стреляя перед собой от живота веером – небось, навалит в штаны и побежит. Попасть не попаду, но перепугать перепугаю. Так и надо было с самого начала сделать, да кто ж его знал… Продолжить чтение →