Я прислушался. Нигде ничто не шевелилось. Видно, охотнички и вправду кинулись меня ловить. Неизвестно, правда, сколько времени они уже отсутствуют; могут и вернуться с минуту на минуту. Если я хочу творить тут еще какие-то добрые дела, то нужно орудовать четко, без спешки, но очень, очень резво.

Номер раз: обезопасить тыл. В карманах у меня всегда полно обрывков веревок и шнура, я их зову мутузками. Мутузки – первое дело в походе; постоянно надо что-то к чему-то вязать. Трясущимися руками я вытащил пару мутузков, потом еще пару, и связал бесчувственных бандюг по рукам и ногам, связал капитально, рифовым узлом, так, что тонкие нейлоновые шнуры врезались в кожу. Оставил их там, где они были, в более или менее натуральных позах, и кинулся шарить по поляне.

Сначала к машине – пусто. Метнулся к палатке – и на тебе, там не только голенькая мадемуазель, попавшая в такую передрягу; рядом с ней еще и крупный парень лежит лет двадцати пяти. Оба связаны липкой коричневой лентой, рты заклеены, оба в синяках и ссадинах, но явно живые – воззрились на меня растопыренными в ужасе глазами. Видно, их в палатку затолкали, чтоб с проселка не было видно, если вдруг мимо кто ехать будет. Продолжить чтение →

Когда «Закон – тайга» вышла первым изданием, читатели, если что и спрашивали, то чаще всего задавали самый что ни на есть наивный вопрос: «Неужели это все правда?  Прямо так все и было?» Я изворачивался, как мог, но моей младшей сестре удалось это лучше моего.  Ее сынишка тоже приставал к ней с вопросом: «Неужели Uncle взаправду кого-то там убил в тайге?»  На это сестра ответила, не моргнув глазом: «Ну что ты, детка. Никого дядя не убивал; в книжке про это ничего нет».  И, без паузы: «В книжках вообще все не так».  Сестра у меня вообще из породы тихих юмористов, но тут она попала в точку: в книжках действительно все не так, как в жизни.

Ах, если бы все было вот так просто: слева книжки, справа жизнь, и плети себе в книжках все, что в голову взбредет.  Многие, между прочим, так и делают. Пишут про нашествие миллионов кур на русский город с небывалым названием; или про превращение людей в насекомых – или в тех же кур, кой их черт разберет.  Еще ходят слухи про какое-то голубое сало, хотя я точно знаю, что сало белое, а когда стареет, то желтеет.  А то вот есть еще мильон авторов (назвать их писателями язык не поворачивается), в основном с англо-саксонскими фамилиями, что пачками выдают бесконечные саги про приключения в воображаемых мирах, которых никогда не было и – главное – никогда не может быть. Продолжить чтение →

Утро после дождливого дня было совершенно райское, тихое и солнечное, небо голубое и бездонное, с редкими, застенчивыми облачками-последышами. О недавнем небесном безобразии напоминала только влага, напитавшая мох и почву и покрывавшая каждый листок и всякую хвоинку, так что нельзя было сделать и нескольких шагов от шалаша, чтоб тебя не окатил настоящий дождь. Едва только налетал слабенький ветерок, как отовсюду шумным ливнем срывалась капель. Снизу поднимались плотные, почти видимые испарения, наполняя воздух одуряющим запахом корней, трав и цветов, их соков, гниющего дерева, хвои и самой земли. От всего этого на душе было, как в первый день каникул.

Солнце, отмытое, отдраенное до никелевого блеска, только-только вылезло из-за гор.  Я был в самом низу, в подвале тайги, но и отсюда солнышко уже начало выгонять потихоньку мрак и холод.  Хотелось еще поваляться, понежиться, но червяк долга уже задрал голову, и я занялся завтраком. Один котелок так и простоял у меня рядом с шалашом все эти сутки, и теперь он был полным-полнехонек дождевой воды. Порядком все ж ее излилось с небес.

Я наклонился над котелком полюбоваться своим отражением. М-да. Душераздирающее зрелище. Нет, ну точно – душераздирающее зрелище. Пол-лица занимали синяки под глазами, расцветшие коричневым и гнойно-желтым. Остальное состояло из синяков калибром помельче и богатого набора ссадин и порезов.  Левое ухо – типичная цветная капуста, как у пожилого боксера. Рот выглядел особенно интересно. Губы, и без того пухлые, за что их так любила целовать Лилечка и, прямо скажем, не только Лилечка, раздулилсь на совершенно негритянский манер, но очень неровно, какими-то буграми, пересеченными кровящими ссадинами. Продолжить чтение →

Так что был я чрезвычайно рад, когда на третий, что ли, день поутру заявились к нам, а точнее к себе, хозяева зимовья – два мужичка, Петя Пикалов и его друг, забыл, как звали.  Поначалу довольно хмуро на нас поглядывали, и разговор никак не клеился. Если б я был один, могли бы и по жопе мешалкой надавать. Но Изочка была для них, как чудное виденье и гений чистой красоты в одном флаконе.  Поначалу они ее ужасно стеснялись, но она с ними щебетала, щебетала и расщебетала.  Днем они сходили за кедровыми шишками, потом их обработали и нас угостили, а с вечера за чаем-ужином начались бесконечные разговоры.

Я это давно заметил: народ в глуши словно всю жизнь ждет, чтобы выговориться перед человеком с Большой Земли. А если еще попадется неземное созданье вроде Изабеллы, то поток вообще неудержимый и нескончаемый, будь у человека хоть сколь угодно темное прошлое.  В Сибири ж других встретить трудно. Наверно, это в натуре человека – покрасоваться, даже когда красоваться особо нечем. Так, жизненная труха, ну разве что экзотичная труха.

Экзотика, конечно, мрачная. Они нам растолковали, где обиняками, а где и напрямую, что большинство народу в тех местах – потомки немногих выживших переселенцев тридцатых. Ну, известное дело: ликвидация кулачества как класса и прочие сталинские выкрутасы.  Кидали людей голеньких на мороз: выживайте, ребята, Дарвин вам в помощь. Сколько времени прошло, а все больно. Немудрено, что они на всех иных-прочих немного волком смотрят.  И ничего хорошего ни от кого не ждут; меньше всего от чужих. Продолжить чтение →

Я брел, заложив тяжелое ружье на плечи, держась одной рукой за шейку приклада, а другой за ствол. Так себя в шею ружьем толкаешь, и идти вроде бы легче. Самообман, конечно. Справа море, слева камыши, глаза б мои их не видели. Место было как-то по-особому пустынно, только шорох камыша под ветром да плеск воды под ногами. Редко-редко в камышах вспархивали утки, но стрелять их и доставать – благодарю покорно. Да и не найдешь ни черта, хоть неделю ищи. Пару змеюк разве что найдешь. Или они тебя найдут.

Солнце начало клониться все ниже, заваливаясь за растрепанные тучки, а я все волочился, только ноги заплетались сильнее и сильнее. Остановился передохнуть. Еще одна ночь в камышах, подумал я с тоской, поддергивая штаны. Штаны уже совершенно не держались, так и норовили свалиться вместе с поясом. Ощущение было такое, будто я потерял половину своего веса за неполные сутки, хотя и до начала всего этого свинства особо жирным не был.

Я пошатнулся, жалобно вздохнул, глянул вперед – и так и вперился глазами в горизонт. Там чернела какая-то вертикальная полоска, но что оно такое, разглядеть было невозможно. Ясно только, что не дерево – откуда здесь деревья, в этой помеси пустыни, моря и болота? Значит, дело рук человеческих. Сюда бы ту злосчастную подзорную трубу… Ладно, плевать. Раз на горизонте, значит, километра четыре. Добредем как-нибудь. Продолжить чтение →

Придется, наверно, рассказать эту историю до конца, хотя уже в этом пункте все вроде закруглено, порок наказан, добродетель более или менее торжествует, правда, не совсем в белых одеждах, а несколько замаранная в процессе, но жизнь, она всегда с говнецом. А вот в том, что случилось дальше, имела место некая лабуда, и есть соблазн ее опустить и на том закруглиться. Но уж давным-давно, принимаясь за эти были, я поклялся себе излагать «все как дело было», раз у меня такой жанр. Любой рассказчик знает, что не всегда кристально ясно, как же оно вправду было, и иногда кажется вот так, а немного погодя получается иначе, с небольшим сдвигом, от которого все может вообще пойти наперекосяк. И вот ты пялишься на эти картинки и не можешь взять в толк, что к чему: ведь вроде и так было, и эдак, а уж как могло бы быть, так это вообще туши фонарь. А посему лучше рассказать поподробнее, чем что-то отсечь. Тут одно утешение: если в рассказе получится эта самая лабуда, так она и в жизни была не лучше.

А было так. Ушли мы, никем, похоже, не замеченные, в тот левый приток, куда я давеча хотел было спрятаться, а потом раздумал. И перли вверх по нему весь остаток дня и полночи. Течение несильное, но когда с ним воюешь час за часом, получается довольно противно. Берега по-прежнему отменно красивые, сплошные хвойные леса, однако я это механически только отмечал, не до того было, а в основном радовался безлюдью. Места болотистые, людям там делать совершенно нечего, деревень нет. Даже рыбаки туда не суются; по болоту к берегу не подойдешь, по реке на лодке тоже не пробьешься – часты старые завалы и бобровые плотины. Мы их обносили, и это было тяжко и грязно, но я все равно потихоньку ликовал: людские глаза нам совершенно ни к чему. Продолжить чтение →