Я набил ягдташ остатками сухарей, уложил туда же мешочек с солью и пузырек с перцем, налил воды в литровую баклагу и завился в степь на целый день. Нашел место, где канал пошире и помельче, разделся, по грудь в воде переправился на другую сторону. Водичка где-то градуса на четыре-пять, не больше, тело как освежеванное, но это даже хорошо, я от этого только духом воспаряю, и всякие пакости человеческого общежития отлетают начисто. Я даже замурлыкал под нос какой-то немецкий марш; причем свадебный марш – к чему бы это?

После разрыва с этой скотобазой на душе как-то полегче стало, вроде нарыв лопнул. У них теперь своя компания, у меня своя – я сам да Господь Охотничий Бог. Я за них не отвечаю, и пошли они именно туда, куда их Татьяна послала. Брел я, подставив лицо бледному солнышку, и блаженно улыбался. То там, то сям в отдалении перелетали утки и что-то покрупнее; может, гуси, может, лебеди-фламинго, кто их знает. На выстрел пока ничего не попадалось. Не беда; мое никуда не денется. На ходу стало клонить в сон – спал я всего ничего. А отчего ж и не поспать. Я нарезал камыша, развалился, все так же бессмысленно ухмыляясь, и соснул с часок.

Разбудил меня звук, словно кто-то вдалеке лупил молотком по листу железа. Я ошарашенно открыл глаза – откуда молоток? – и увидел прямо над собой низко летящего гуся. Несколько этих звонких взмахов крыльями – и уже ничего не слышно, только видно, как он в полете поворачивает голову из стороны в сторону, как змея. Я, конечно, схватился за ружье, я вскочил, но куда там – гусь уже ближе к горизонту. Не гусь, а прямо «боинг» какой-то, до того здоровый и быстрый. Минут пять сердце приходило в норму. Посидел, глотнул водички, погрыз сухарик. Побрел дальше. Продолжить чтение →

Проснулся я не от тарана, а от комаров.  Лодчонку занесло в обширное поле лилий, населенное этими голодными тварями, и я долго чесался и матерился, пока не выбрался на обдув.  А еще толкуют, что красота спасет мир.  Черта лысого. Рядом с красотой всегда какой-нибудь кровосос, возьми хоть лилию, хоть женщину.  Кстати лилия по-английски водяная нимфа, и по-латыни из рода нимфей.  Офелия, о нимфа, туды ее в качель, разве она кисть дает…

Пока я так бурчал, впереди по правому берегу все четче прорисовывался силуэт красоты совсем, ну совсем иного рода. Я заторопился, пока не выбрал единственную точку – на расстоянии, в три раза превышающем объект: храм в Городне.  Мощная шатровая колокольня и церковь, поменьше и подревнее, высились на холме над рекой и оврагами.  С реки смотреть, так они словно парили в небе.  Прямо небесные гости, а не земные строения.

Если отпустить на волю воображение, можно представить, как тут все было в четырнадцатом веке и позже, пока стоял городок-крепостца Вертязин, которым тверские князья прикрывали дорогу и броды.  А я вполне мог сойти за московского лазутчика. Действительно, какой из меня к черту тверитянин.  Сейчас стрела свистнет – и бенц между лопаток.  Чур меня.  Продолжить чтение →

Отключился я мгновенно, но потом несколько раз просыпался, то от кошмаров, то от боли, и каждый раз сонно поправлял свои костерочки, недоверчиво косясь на тихо шумящие темные тени вокруг.  Оттуда мог подкрасться зверь, и моя единственная защита от него – топорик да жалкий жар и свет костра.  Мне должно бы быть страшно, но почему-то в ужасных зверей не очень верилось. Все зверство мира, похоже, замкнулось для меня на тех двоих за рекой, а здесь им меня не достать.

Уже на заре меня вплотную свалил самый сладкий, зоревой сон. Во сне я куда-то плыл, и волны были милые, точно такие, на которых я любил качаться в детстве на Каспии, лежа на спине. Просыпаться не хотелось, и некоторое время я скользил по грани, вверх-вниз, а пробудился, наверно, оттого, что неловко повернул голову и придавил шишку на затылке. К тому же с неба снова раздавалось колокольное Donc! Donc!

Кривясь от боли, я приподнялся, поискал глазами. Ворон сидел совсем близко на березовом суку, нахохлившись, словно только что вылетел из головы Эдгара Алана По. Я сердито буркнул: “Qu’as tu donc?” Чего, мол, тебе? Чего распинаешься? Но он не ответил. Собеседник он был никакой. Да и вообще он не по этому вопросу. Ему бы глаза мне выклевать – самый смак. Но это уж дудки теперь. Я, болван-колобок, от дедушки ушел, от бабушки ушел, от мамы с папой ушел, дурилка стоеросовая, потом я ушел от пары исчадий прямиком из лагерного ада, а от тебя, глупая жадная птица, я и подавно уйду. Продолжить чтение →

Горы – как жизнь: калечат и лечат. Смысл жизни возникает ниоткуда, густеет в одной точке, где-то над вершиной, словно там – ангелы, гурии и золотое сияние. Хотя какие в задницу гурии – холод, ветер и туман понизу, даже вида не будет.  Все сияние внутри.  Радостная такая усталость и возвышенно-сладкая пустота в эпигастральной области, словно полбанки нектара хряпнул с утречка.  Но это — строго кому повезет. Бывает, люди находят на вершине замерзший труп леопарда, удивляются, чего он там забыл, и пишут хорошую прозу на тему.  А я и скелет мышонка вряд ли найду, и не понять, чего я сам там потерял, когда на душе и так наблевано.

Господи-и-и, и зачем я только согласился.  Аркаша сказал, словно мельком: “Пошли?” Я ему без запинки: “Пошли”.  Просто так тут принято: хоп, покидали кой-чего в рюкзак и на вокзал, езды всего около ночи.  Не мог я вильнуть.  И захотел бы, да не смог бы; так не делают, и все тут.  А теперь иди и казнись – будет разговор или нет, а главное, чего я могу сказать, в гробину его душу…

Я оглянулся в который раз: Аркаша отстает, шарит глазами под ногами и по сторонам, постукивает молоточком на длинной ручке.  У него бацилла счастья – камни: яшма, малахит и еще какие-то слова. Мне это по барабану, а у него уж полрюказа булыжников, но идет, не гнется. У них, у коренастых, надежная структура.  Поднял глаза, улыбается невинно.  Славный парень Аркан. Будь он сволочью, мне бы хоть чуть легче было.  И то навряд. Продолжить чтение →

Так оно и пошло. Я уходил затемно и возвращался затемно, в сторону этой шушеры старался не смотреть даже, хотя вреда от них по-прежнему было немало. То Нинка с Татьяной опять поцапается, а рикошетом мне от Таньки достается – зачем этих вшивачей притащил с собой. То Олег ручку моего заслуженного топорика сломает, а то еще патроны начнет у меня из рюкзака потаскивать, когда меня нет, а патроны тут на вес золота. Я удивился – на черта они ему нужны? Ворон, что ли, в лагере стрелять? Оказалось потом, что не только ворон.

В общем, получился у нас с ними классический случай несовместимости, этот вечный кошмар всех моряков, альпинистов, космонавтов и прочей такой публики. По-старому это зовется cabin fever, «лихорадка в хижине». Только вместо хижины было такое большое пространство, откуда я и не хотел никуда уезжать, а они не могли. Была, правда, между нами та разница, что я о них и думать перестал, кроме как по мелочи, и балдел от дикой этой бродяжьей жизни, в которой своих сложностей и трудностей хватает, а им делать было совершенно нечего, кроме как на меня злобствовать.  Ненависть в конце концов сбилась в яд на зависть кобре. Это можно было понять. Слишком глупо Олег выглядел во всей этой истории, а наблюдателей хватало.  Мне бы задуматься – но кто о таких вещах думает заранее? Только когда гром грянет, золотое российское правило. Продолжить чтение →

А сейчас вот опять нечто мистическое подмывало возблагодарить Кого-то за красоту, размещенную вокруг для моего ублажения и воспитания.  Только и Диавол, видно, не дремал.

Краем глаза я увидел, как из-за острова выскочила восьмерка и пошла чесать под ярые крики рулевого.  Красиво шли, черти, а когда подошли поближе, я вообще шары выкатил: восьмерка оказалась женская. Восемь юных потных амазонок в такт заносили весла, а потом в такт же вытягивались, падали навзничь, ой мамочки.  И при чем тут амазонки, те дуры, говорят, выжигали себе правые груди для удобства стрельбы из лука, а у этих все было на месте и очень экономно прикрыто.  Я с трудом перевел взор на ландшафт, отгоняя видения Фоли Бержер, хоть я там никогда и не был и уж не буду, и вряд ли там увидишь такой ряд торсов и важных при гребле мышц.

Мы сблизились.

— Красиво идете, — прокричал я, салютуя веслом. Продолжить чтение →